Читаем без скачивания Таймыр. Трилогия - Вадим Денисов

Оператору такая фривольность не нравилась, о чем Смотритель отлично знал, но плевать он хотел на оператора, пусть утрется, сынок глаженый. Полевых агентов надо уважать, тем более Смотрителей.

Через минуту в эфире раздался тихий и вежливый голос начальника службы безопасности:

— Слушаю вас, Герман Яковлевич.

— Докладываю я, — бодро выпалил тот голосом елейный таким, но несколько ехидным. — Они действительно появились тут, как я вас и предупреждал, и потому вынужден был их немножко шугануть от грота. Все сделано по уговору, значится… Всех сфотографировал, материалы отдам курьеру.

— Так… — медленно протянул Закир и непонятно было, доволен он, или нет, — А может, это все-таки случайные бездельничающие туристы?

— Нет уж, любезный Закир Алмазович, мои глазоньки не обманешь, они именно знак в пещере искали, не путайте меня сомненьями тяжкими, — с кривой улыбкой сообщил докладывающий. — Вы меня послушайте, я наверняка говорю. Это, как мой племяш говорит, не синички нахохлились, это хохлы насинячились.

— Что они сейчас делают?

— Удочки сматывают, мешки пакуют, поди уже и вертолет вызвали.

— Вы, Герман Яковлевич, сообщите мне сразу после взлета, куда вертолет направится. Сразу же, в течение получаса. И еще. Если после них хоть кто-то появится, кто бы ни был, сразу доложите. Это очень важно, — теперь уже совсем другим тоном, властно и грубовато приказал Закир.

— Сделаем без задержки, ситуацию понимаем.

И опять на секунды тишина воцарилась в эфире, лишь щекотало ухо легкое шипенье несущей частоты.

— Все ясно, спасибо за работу, — подвел черту Закир, — И не забудьте, уважаемый Герман Яковлевич, сообщить оператору список всего необходимого, прежде чем курьер к вам вылетит. Всего доброго. До связи.

И тут же пошел сброс.

Не стал ждать ответа, душегуб, цербер пантелеймоновский… А как стелет-то, сука! На «вы» называет, «Герман Яковлевич»… Вот же имечко! А все родной батюшка расстарался, подарил сынуле проблему на всю жизнь. Сколько раз ему за этого «германа» в детстве нос плющили, и не упомнишь. А в суровые времена несколько раз чуть не сажали в лагеря за германское имечко. Миловал Бог. Для приезжих туристов Смотритель никогда Германом не назывался. Когда кликался Ерофеем, когда Федотом, а когда и вовсе Еремееем. Им так нравится, городским. Им нравится, когда самый настоящий отшельник, невесть как живущий в путоранских горах выглядит древним чучелом, говорит, как крепостной чушкан и несет всякую блажь. Сфотографировать можно, потом рассказывать-показывать на «немытую Россию». Что бы ствол с трещиной в ложе, да лодка обшарпанная, удивление от вида спутникового телефона и скривившаяся от предложенного стакана с виски рожа. Что же, пусть так думают, это и увидят, бараны ряженые. А имени всё едино никто не запомнит.

Он и перед этой группой вылез на белый свет — чисто оборванец, исподники старые напялил, руки вымазал, морду идиотскую склеил! Сам себе нравился в этой роли, сам упивался театральными способности. И поверили, куда бы делись — бери их тёпленькими.

Теперь будем других караулить. Дед Гера знал, что неизбежно появятся очередные искатели. Может быть, в следующий раз в эфире пройдет команда гостей вальнуть. Лично он так бы и сделал. Уж больно у того тихони ножик знатный был.

А имя… Немцы всегда Смотрителю нравились, даже во время войны. Правильно живет народец. Он иногда подумывал, а не течет ли и в его крови чего немецкого?

И тогда злость на отца проходила.

Иностранцы по-детски восторгались, суетились, торопились сфотографировать, несмотря на сильную вибрацию фюзеляжа, найденную винтажную деревяху и даже не щупали артефакт — они его м а ц а л и.

И лишь Игорь молчал. Вот так встреча! Глядя на остатки ветхого деревянного предмета, найденного на берегу ручья Ритой и теперь лежащие на полу салона вертолёта, Лапин под тяжелый гул двигателей молча слушал залихватские рассказы Сержанта — постоянный хриплый крик сквозь шумы вертолета сопровождаемый экспрессивной жестикуляцией — и вспоминал свою первую встречу с подобной штуковиной…

Дело было так.

Дверь-створку гаража опять закрыло порывом юго-западного ветра, Лапин опять ее приоткрыл, но в этот раз подпер понадежней. Не разозлился, хорошая у него нервная система. Стойкая. Только благодаря этому он сумел выдержать все напасти и тяготы, начала «гаражной жизни». Копил, копил… и купил вот, твою мать… Большой гараж, на две машины, как и планировалось. Все им всегда планировалось. Даже старательно прикрываемые шутливым контекстом пассажи жены «о дураке в семье». Ладно… Выдержим. Ибо немного ему осталось. В отличие от соседа с правого бокса, который только собирался сучить рукава. А пока сосед мечтал, с удовольствием глядя на работу Игоря:

— Через неделю и я начну! — убеждая себя в энергонасыщенности предстоящих действий, бормотал сосед. — Я уж свой гараж обустрою… Пол зафигачу деревянный, сверху кину транспортёрную ленту, ребята с аглофабрики подкинут. А где «ласточка» будет стоять, стены хочу утеплить и гипсокартоном обшить, но это позже… Потолок, наверное, подвесной — самый дешёвый, или вообще пока делать не буду. Эх… Печка от старого «Икаруса» на солярке имеется. Да! Еще надо бы сделать занавесы брезентовые. Инструментом пока не занимался… Слышь, Игорь! Я у знакомого тут увидел — что бы поднимать машину, у него подкатной гидравлический домкрат и подставки, регулируемые по высоте. Над ямой, думаю, будет достаточно. Еще в сервисе подсмотрел классную штуку, две лампы дневного света по бокам ямы, чуть ниже пола… Что отвернулся-то? Не интересно?

— Очень, — с металлическими нотками в голосе обозначил раздражение Лапин, — на бумагу записать хочется.

— Да ладно тебе, — уныло сказал сосед, понимаю, что перегрев может случиться даже с Лапиным, — Ну, все. Пойду-ка я до дому. Пока…

И ушел в долгий путь к остановке автобуса.

А Лапин спустился к ручью. Ему нужна была емкость — краску смешивать. Ручей, как ручей. Страшный. Загаженный за много лет промышленным мусором. Вроде бы, как Игорь слышал от отца, раньше он назывался Проточный, на нем папан стрелял куропаток. В то, что тут могли порхать по сугробам пушистые белые курицы, как-то не верилось. Разве во времена Урванцева… Если так пойдет дальше, Старый город превратится в Старую свалку. Изменить картину сама природа не сможет. Ветер в трубах, вот такая грустная песня Промышленного Севера.

На другой стороне ручья, ближе к Мехзаводу лежал на боку древний разрушенный балок. Даже из коренных норильчан мало кто знает этимологию этого слова. Древние оленеводы так исказили первоначальное название старинных жилых саней на полозьях, на которых русскими первопроходцами осваивалась сухопутная часть Заполярья. «Волокуша», «волок», так называлось легендарное жилище. Именно «балки» сменили традиционные для аборигенов чумы, оказались удобнее. Позже слово начали использовать геологи и строители, производя балки фабричного изготовления, используя их на объектах производства работ, стройках да промыслах. Со временем «балками» стали называть и стационарные объекты, и вообще всякое тундровое жилище, не дотягивающее до гордого звания «дом». Надо признать, что наряду с реальным удобством таких жилищ, «балки» нанесли и определенный вред культуре обустройства жизни на Севере, напрочь отучив людей строить капитальные долговременные постройки. Случилось это не сейчас. Когда-то срубов их хватало на территории. В содружестве с бараками они стояли и грели своим теплом всех сидевших, освобожденных, охраняющих. В общем, всех, создавших этот город. И кипела жизнь на Проточном ручье…

Лапину нужно было нечто плоское, с невысокими бортами, типа тазика. Расталкивая ногой в резиновом сапоге залежи многолетнего мусора, он с трудом заставлял себя не отвлекаться на неожиданные находки. Лоток он увидел случайно, зацепив и перевернув толстой лагой пару старинных дверей снесенных бараков. Увидел, и удивился — и не поймешь, что это такое. Простая крепкая конструкция серого от времени дерева с монолитным днищем и угловатым дном.

— Мылись они так, что ли? От ведь жили люди… И металла ведь хватало.

Он еще раз удивился и потащил лоток по склону, наверх, к гаражу. Пойдет. Само то. А лоток еще больше удивился, увидев человека. Последний раз он видел человека очень давно, при обстоятельствах странных и страшных, под глухие вскрики и топот ног в тяжелых сапогах. Был осенний холод и пар над водой, блеск ножа с клинком их «быстрореза», кровь на телогрейках и торопливое перешептывание-сговор…

Ох уж, эта «платина на Медвежке»… Один из излюбленных рассказов мальчишек всех норильских поколений: упоминать, как родители говорили (или даже сам отец участвовал в этом) о страшном, но романтическом, насквозь незаконном занятии. Якобы, где-то на Медвежьем ручье еще в 50-е — 60-е годы авантюрные смельчаки занимались старательством и намывали приличное количество россыпухи. И теперь удачливые живут в Сочи и прочих вечнохороших краях. В рассказах непременно присутствовали «кагэбэшники», иногда ЗК, и всегда — упоминания «никому не говори». Одно время по городу ходили разговоры о таинственных смертях неких дробильщиков в карьерах. Причиной, естественно, была зловещая платина Медвежки, россыпные горки-конуса которой сами собой формировались в определенной зоне возле дробилки.