Выступил Сталин:
— Вот тут выступали Чкалов, Громов, другие. Одни явно, другие молча просят о новых рекордах. Чкалов — летчик безумно смелый просит разрешения облететь вокруг шарика. Коккинаки — тот просит, чтобы ему просто не запрещали, и он несколько раз обернется вокруг Земли. Нет, мы должны очень строго подходить к рассмотрению всех заявок. Но я прошу также жен и близких этих летчиков — удерживайте их.
Был и такой разговор. Сталин спросил Кокки:
— Почему без жены пришел?
И Громова тоже.
Затем он много говорил о матриархате, о том, что женщины сейчас завоевали многие, если так можно выразиться, матриархальные права.
30 октября
Хочется сделать несколько мелких заметок.
Был на днях Шевелев. Рассказал: докладывал Молотову о положении «Седова». Сказал, что походы «Ермака», «Сталина», «Литке» обошлись на много дороже стоимости «Седова»
Молотов ответил:
— Здесь нельзя на деньги мерить. Здесь речь идет о чести советских моряков.
Магид[55] называет Степана Зенушкина — фельдшером экономических наук, Фисунова — военизированным шариком.
Рыклин встретил Левина. Тот носит часы на позолоченной цепочке. Гриша взял цепочку в руки и задумчиво произнес:
— Златая цепь на дубе том.
….. (зачеркнуто) рассказал историю о обследовании психиатрической лечебницы.
— Не сказывается ли близкое общение на врачах?
— Нет, вот разве ординатор заговаривается, утверждает, что он — Иисус Христос, а ведь Христос — это я!
31 октября
В 11 ч. вечера Коккинаки заехал за мной в редакцию и мы отправились к нему. Еще в машине он сразу задал мне вопрос:
— Слушай, в каком часу пришло позавчера постановление о награждении конструкторов?
(СНК постановил наградить Ильюшина, Поликарпова и Архангельского по 100 000 руб. и «ЗИС» у.
— В третьем ночи.
— Все правильно.
— Что?
— Потом расскажу.
Приехали. Сначала, как водится, сыграли пульку. Володя играл смело, но расчетливо, умно. Затем мы пошли в кабинет. Он оживленно и волнуясь рассказывал:
— Понимаешь, позавчера, около часу ночи (с 28 на 29 октября) раздается звонок. Слушаю. Говорит Сталин.
— Я, товарищ Коккинаки, хочу пред вами извиниться.
— Что Вы, т. Сталин!
— Да, да. Извиниться за вчерашний прием. За то, что Вам такого не сделали.
Я обмер.
— Да что Вы, т. Сталин! Меня встретили и приняли как Бога, на даче, что может быть лучше. И вообще всем доволен. Я стою и краснею.
— Нет, надо было иначе.
— Разрешите, т. Сталин, раз уж Вы позвонили, обратиться к Вам с одним вопросом.
— Пожалуйста!
— Вот тут нелепое положение получилось. Возьмем писателя — с каждого экземпляра книжки получает, драматург — с каждого представления. А вот есть у нас конструктора — немного их ведь — так бедствуют. Ильюшин машину продал, Поликарпов — фамильный рояль.
— Это верно?
— Насчет Поликарпова — мне сказали, а относительно Ильюшина совершенно точно сам знаю. Он, по совести говоря, занял у меня деньги, продал машину и отдал.
— Ну это дело поправимое. Большое Вам спасибо, что сказали. Я не знал.
— И еще, т. Сталин. Вот все заводы наградили, а наш нет. Я летал, ставил рекорды, меня награждают, а людей, которые все это обеспечили — нет. Совестно в глаза смотреть. А ведь завод хороший.
— Это поправимо. Составьте список. А как вообще Ваши дела?
— Ничего. 350 получилось.
— Верно? Это хорошо. Зайдите, поговорим. Нам нужно собраться вместе с Вами и Громовым и поговорить.
— Мне независимо от разрешения нужно готовить машину.
— Когда Вы думаете лететь?
— Нужно, чтобы машина была готова к апрелю. Это значит — готовить сейчас.
— Хорошо, поговорим.
На том беседа закончилась Володька доволен до черта.
— Володя, а когда на высоту?
— Вот погоди, температура упадет. Мне уж неудобно. Разрешение есть, а я молчу.
— Стаскай меня наверх, потренироваться.
— Ладно. Попозже. Надо.
Затем сидели, разбирали записки о перелете. Он все восхищался точностью Бряндинского. («19:23 будем в Хабаровске» «7:36 — Енисей» и т. д.)
Уехал в три ночи.
1 ноября
Вчера в доме актера был прием в честь экипажа «Родины». Из «Родины» была Гризодубова. Встретила очень холодно, жаловалась, конечно, на газеты: «Все наврано, все переврано».
Из остальных были — Громов, Коккинаки, Ляпидевский, Туржанский, Серов, Слепнев, Головин, Мазурук, Молоков, Данилин, Чкалов, Фарих, Орлов, артисты Москвин, Тарханов, Козловский, Новикова, Церетелли, Лепешинская, Орлова, Гилельсы, писатели Толстой, Фадеев, Кольцов, Катаев и мн. другие.
Ну чествовали там и прочее. Был отличный концерт (Степанова, Церетели, Тарханов, Редель и Хрусталев, Зеленая, Кара-Димитриев и др.)
Затем сели за столы, потом танцы.
Стоим с Ляпидевским и Утесовым. Толя вспоминает, как Утесов выступал в Кремле на встрече челюскинцев:
— Помнишь, Леонид, спели вы все, а затем подзывает тебя Ворошилов и говорит: «Давайте лучше что-нибудь из южных песен».
— Да, как же, — смеется Утесов, — я даже не поверил ушам.
— Ну я ясно слышал. Это и Сталин сказал Климу, — глаголит Ляпидевский. — А потом что творилось в зале, когда ты объявил: «Популярная южная песенка „С одесского кичмана“».
Оба смеются. Затем Утесов рассказывает, весьма выразительно, как накануне, во время торжественного заседания в честь 20-ти летия ВЛКСМ в Большом театре собрались за сценой артисты:
— Все с орденами. А я нацепил свое единственное отличие — значок железнодорожника и иду. Общее смущение. Все всматриваются, затем — вздох облегчения и радостно: «А, здравствуйте, Леонид Осипович»
Переживает Утесов весьма отсутствие ордена. Илья Мазурук рассказывал о готовящейся экспедиции по смене экипажа «Седова».
— Поедем, Лазарь, зимовать. Интереснейшее дело. Корабль вступает в самую драматическую полосу — пройдет мимо полюса. Поедем?!
Я обещал потолковать с редакцией. Хорошее дело. Леопольд сегодня встретил это довольно сухо:
— А кто останется в лавке? — спросил он.
25 ноября
Сейчас вернулся от Кокки. Закончили с ним первый этап работы над книгой — стенографирование его рассказов о перелете. Он опять очень много и тепло вспоминал о Бряндинском. Рассказывал, что ищет сейчас штурмана.
— Главное, чтобы понимал в операторском деле и радионавигации, а штурманом уж я как-нибудь сам буду.
Рассказывал, что перепробовал нескольких — не выходит. Одного возил, возил вокруг Москвы при плохой видимости, вывел на Фили, оттуда прошел мимо Тушина на «наш аэродром — ничего не соображает». Другой стучать не может («Зачем, раз радио есть?»).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
