В том, что разведгруппа Прядко-Петренко пользовалась абсолютным доверием в абвере, ни Селивановский, ни Рязанцев, ни Ильин не сомневались. Об этом свидетельствовала расшифровка радиограммы, поступившей от Гопф-Гойера. В ней он не скупился на обещание наград и предлагал Петру не только активизировать получение информации от офицеров штаба «Б» и «К», но и рассмотреть вопрос о вербовке Борисова. Ради этого Гопф-Гойер готов был рискнуть самолетом — прислать с ним посылку с деньгами и вторую радиостанцию.
Такая многообещающая заявка абвера подогревала здоровое честолюбие Рязанцева и Ильина. То, что предлагал Гопф-Гойер, предвосхищало их самые смелые замыслы: открывалась возможность подключения к оперативной игре еще одного исполнителя — Борисова. Подобного отклика они не увидели на лице Селивановского, оно по-прежнему было сурово. В радиограмме Гопф-Гойера его внимание привлекло не столько предложение Петру, связанное с вербовкой Борисова, сколько требование добыть любой ценой данные о резервах Юго-Западного фронта и состоянии войск после шести дней наступательных боев на южном фланге.
«Южный фланг? О нем говорил и Рухле! Неужели? Только не это!» — и в Селивановском ожили недобрые предчувствия.
В конце апреля у него состоялся трудный, с взаимными упреками, разговор с командующим фронтом маршалом Тимошенко и членом военного совета Хрущевым. Поводом послужили разведданные, поступившие от зафронтовой агентуры, и расчеты начальника оперативного отдела штаба полковника Рухле, который, не найдя понимания у своих непосредственных начальников, поделился ими с контрразведчиками — майором Белоусовым. А они говорили о том, что планируемое наступление советских войск на Харьков в достаточной степени не обеспечено ни людскими, ни материальными ресурсами, и в конечном итоге грозило обернуться катастрофой. Тимошенко с Хрущевым эти аргументы посчитали несостоятельными, самого Рухле обозвали паникером и через Сталина продавили в Ставке Верховного Главнокомандования свой план операции.
12 мая ударная группировка Юго-Западного фронта начала наступление. На третьи сутки стал подтверждаться наихудший прогноз Рухле: авиация противника, завоевав господство в воздухе, лишила части 6-й и 9-й армий возможности совершать маневры. Тимошенко с Хрущевым забили тревогу: бросили в бой последние резервы, не предполагая, что все самое худшее впереди.
За спиной наступающих советских войск, на левом фланге, над 57-й армией генерала Подласа, подобно дамоклову мечу, нависла мощная группировка противника. Ее костяк составляла 1-я танковая армия. Она проявляла странную пассивность, и это наводило Селивановского на мысль: гитлеровцы, отступая, специально заманивали в ловушку части Юго-Западного фронта! 16 мая он в очередной раз попытался обратить внимание Хрущева на грозящую опасность, но тот не стал его слушать: наступление советских войск, несмотря на значительные потери, продолжало развиваться. К 18 мая на отдельных участках гитлеровцы отступили на 25–50 километров. Об этих успехах Хрущев с Тимошенко бодро рапортовали в Москву и предлагали подключить к наступлению части Брянского фронта. Казалось бы, Селивановский и Рухле с их страхами были посрамлены.
Наступило 18 мая. Ночь на фронте прошла на удивление спокойно. Гитлеровцы не пытались контратаковать, а части 6-й и 9-й армий после короткой передышки сосредоточивались для нанесения нового удара. Ничто не предвещало грядущей катастрофы. Первым ее предвестником стало сообщение, поступившее к Селивановскому полчаса назад: танковая армия гитлеровцев пришла в движение.
И снова недобрые предчувствия охватили комиссара: «Неужели?.. Неужели началось?! Размазня! Слюнтяй! Пошел на поводу у Хрущева с Тимошенко! Тряпка ты, Коля! — костерил он себя. — Надо было напрямую доложить товарищу Сталину, и тогда бы все пошло по-другому? По-другому?..»
В памяти Селивановского до точки, до запятой всплыло спецсообщение, которое он адресовал Абакумову накануне наступления:
«…Планируемая операция преждевременна. Наступление из Барвенковского выступа опасно. Оттуда вообще следовало бы вывести 57-ю армию. Вокруг выступа немцы за зиму создали глубоко эшелонированную оборону и подтянули к его основанию значительное количество войск, которые в любую минуту могут нанести удар в тыл ударной группировки, парировать такой удар мы не сможем — нет достаточно сильных резервов.
Ошибочно вводить в Барвенковский выступ конные и танковые корпуса — немецко-фашистское командование только того и ждет. Оно с умыслом не усиливает своего левого фланга в районе Славянска. Оно умышленно провоцирует нас на наступление. Как только в Барвенковском мешке окажутся наши ударные группировки, немецкая танковая армия, расположенная южнее, нанесет удар в северном направлении на Изюм. Вывод: подготовленное сражение мы проиграем и этим развяжем руки противнику для крупного наступления на Сталинград и Кавказ…».
Абакумов, получив спецсообщение, тоже не решился доложить Сталину, а позвонил по ВЧ-связи Хрущеву и высказал свою озабоченность возможными негативными результатами предстоящей операции. Член политбюро ЦК ВКП(б) со своего политического олимпа, свысока смотревший на какого-то там особиста, четыре года назад ходившего всего лишь в капитанах, с ходу отмел аргументы Абакумова и обвинил Селивановского в том, что тот раздувает из мухи слона. В действительности, «муху» раздували он с Тимошенко, убедив Сталина и Ставку в том, что превосходство частей Юго-Западного фронта над противником обеспечит успех наступления.
Голос контрразведчиков не был услышан. Тимошенко с Хрущевым, утвердившись в своем самомнении, сосредоточили в Барвенковском выступе все наличные резервы. 18 мая они были полностью исчерпаны, и наступление советских войск захлебнулось. Гитлеровцы перешли в контрнаступление — отражать его было «нечем». 23 мая кольцо окружения замкнулось, и спустя пять дней — 28 мая ударная группировка Юго-Западного фронта перестала существовать. Ее потери составили 85 тысяч погибших и 230 тысяч пленных. Для гитлеровский войск открылся, как о том предупреждали Селивановский с Рухле, прямой путь на Сталинград и Кавказ.
За провал операции ответили, конечно, не Тимошенко с Хрущевым, а «стрелочники». Главным виновниками стали командующий 9-й армией генерал Харитонов, отданный ими под суд военного трибунала, и полковник Рухле. Последний был обвинен в сотрудничестве с гитлеровцами. Позже этот и ряд других конфликтов Селивановского с Хрущевым аукнулся и ему самому.
После крушения, казалось бы, всесильного министра госбезопасности В. С. Абакумова, павшего жертвой интриг Берии, в августе 1951 года Николай Николаевич был арестован по так называемому «делу Абакумова». Во время следствия он подвергся жестоким пыткам и стал инвалидом.
Но тогда, в окаянные майские дни сорок второго, комиссар Селивановский напряжено искал выход из отчаянного положения, в котором вот-вот могли оказаться части Юго-Западного фронта. Ильин, Рязанцев и Прядко не подозревали, что творилось в его душе. Они пребывали в эйфории — успехи на фронте и в операции окрылили их!
— Товарищ комиссар, Николай Николаевич! Надо подключать Борисова! Самое время! — сгорая от нетерпения, торопил события Ильин.
— Предварительно я имел с ним разговор, и он готов, — присоединился к Ильину Рязанцев.
— Борисов, Борисов?.. — повторил Селивановский. Он никак не мог сосредоточиться на разговоре — все его мысли занимало тревожное сообщение о маневре танковой армии гитлеровцев. Бросив беспокойный взгляд на телефоны — они молчали, Селивановский тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от той устрашающей картины разгрома, которая рисовалось в воображении, и уточнил: — Владимир Иванович, так что ты предлагаешь по Борисову?
— Пойти на встречу Гопу: провести вербовку и через него запустить мощную дезу! — развивал свое предложение Ильин.
— Предварительно с начальником штаба 6-й армии вопрос информационного обеспечения проработан, — дополнил Рязанцев.
— Вербовку? Дезу? Не знаю — не знаю, хлопцы. Боюсь, скоро не до того будет.
Ответ Селивановского озадачил офицеров. Рязанцев, переглянувшись с Ильиным, решился спросить:
— Что-то не так, товарищ комиссар?
— А-а-а, — и, махнув рукой, Селивановский в сердцах произнес: — Кажись вляпались по самые уши!
— Как? На чем? Не может быть? Гоп же объявил благодарность Петру?! — ничего не могли понять офицеры.
— Петр тут не причем. Фрицы вот-вот ударят под дых. Первая танковая армия зашевелилась, — глухо обронил Селивановский.
— Так это же мешок?! — воскликнул Ильин.
От его и радужного настроения Рязанцева и Прядко не осталось и следа. Не будучи стратегами, но зная реальное положение в частях, они представляли всю опасность этого маневра гитлеровцев.
