свете: половина волос у Павушки отхвачена. Кто успел, как? Не входил, не подходил никто — уж он бы зачуял.
Обнял голубушку, погладил по спине, оглядываясь, прислушиваясь. Обиталище стояло вымороченное. Не было никого рядом: ни живого, ни мертвого. Кто бы ни учинил сие злодейство, ушел уже.
А только крепко сомневался кнут, что Акулина той беде виновница.
С улицы долетели отдаленные всполошенные крики, беспокойный брех.
— Да что ж такое, — пробормотал Варда, нашаривая в сумерках порты да прочее снаряжение. — Одевайся, милая, поспешать надо.
Девушка вскинула на кнута заплаканные глаза.
— Не пойду никуда! Как людям-от на глаза казаться! Засмиют!
— Тогда оставайся, меня дожидайся. — Не стал настаивать Варда. — Я быстро обернусь.
Остаться любушка не решилась. Оглядела темные углы. Когда любились, отлетел страх, а сейчас — накатило. В горнице еще ничего, а вот за стеной, где та самая печь жила-поживала... Всхлипывая, поспешила следом за кнутом, прикрыла платком волосы — однако никто из толпы в их сторону и головы не повернул.
Пава и сама, как разглядела, столбом встала, пальцы закусила. Забыла голосить. Платок сполз — и того не заметила.
Было от чего.
***
— Ох, крови-то, крови...Что же такое деется...Крови, крови-то...
Тихон, приговаривая, шапку стянул, качал круглой стриженой головой. Испуганно гомонили подтянувшиеся на всполох люди — сплошь бабы да девки. Близко не подходили — боялись. Варда, ростом выше прочих, осторожно снял с тына примерзшее тело, бережно уложил. Сивый тянул ноздрями воздух, всей пастью прихлебывал.
— Людей придержи, — попросил Варда, а Сивый, не морочясь, обернулся и выщерился, ногой топнул.
Качнулась земля. Люд попятился.
Только Пава вдруг вскрикнула, руку вытянула.
— Куколка у ней, глянь-ко! Куколка!
Сивый первым углядел. Наклонился, ловко выцепил из мерзлой розовой каши куколку. Совсем простую — голова из тряпошного шарика, да ветки крученные.
— Куколка, говоришь...
— Она, она, — вздохнула Пава прерывисто, комкая платок. — Ровно такая же у девчонки Акулининой была при себе... Мы еще гадали — на что. Мать ей навезла всяких, а она с этой косоротиной зубастой таскалась...
Шмыгнула, отвернулась.
— Кто признал? Чья будет?
Бабы шептались, качали головами.
Набольший решительно проговорил:
— Не нашенская. Чужачка. И платье не нашего крою. Как забрела только... И кто поел? — смотрел на кнутов с испугом, с надеждой.
И то верно — ни чаруш, ни мормагонов, ни князевой бороны рядом не было. А были только женщины да старик-набольший. Кто защитит, если не кнуты-пастухи?
— Разберемся, — твердо проговорил Варда, Сивый же прибавил.
— Курятник разгони только свой, нечего квохтать да крыльями хлопать.
— А сам задержись, — попросил Варда тихо, но от тихого этого голоса затрясся набольший, побелел.
...унесли бабочки залетную голубочку. Обмывать, песни петь, баюкать-пеленать, чтобы тихо-мягко спала-почивала, людей не тревожила. Хоть и чужая, а все же — кровь красная, кости белые.
Кнуты же остались место доглядывать.
Истерзали жестоко. Поели, но не всю. Будто с разбором жрали, самую сладость — лицо, грудь, бедра, живот... Плоть снимали с кожей, длинными отрезами. Ножи на такую работу нужны были особые.
Али когти.
— Стерга? — прикинул Сивый. — Рыло комариное, шуба соболиная, когти совиные — мясо колупать?
— Сдается, она, — хмуро согласился Варда. — Давно я про их сестру не слышал. Вроде как побили всех — и вежды старались, и мормагоны, и мы-кнуты руку приложили...
— Значит, оставила яичко. А кто-то с глупости да жадобы насидел.
Стерга-сестричка, хитрая птичка, деточек своих не выхаживала-не вываживала. В гнезда закидывала яички пестренькие, а клушки-голубушки их принимали, теплом согревали. Выводилась такая тварница быстрее прочих птенцов, и сначала матку сжирала, затем яйца выпивала.
На дереве, в гнезде, жила-была, пела песни комариным голосом. А как случай выходил, валилась сверху на крупного зверя, ему брюхо раскапывала, там садилась и дозревала, отъедалась.
Когда же пошел Великий Бой, и не стало стергам житья, исхитрились твари: к людям стали прилаживаться. Сказывали, лукавые, что мастерицы в добыче подземных богатств, а надо для того яичко ихнее выпестовать да кормом не обидеть.
Люди и пестовали, кто алчен или умишком скуден.
Выкармливали, выпаивали, а после стерга щедро дарила доброхота — вела в поле и била носом там, где клад лежал.
За ласку так благодарила. Плату, правда, парным мясом брала.
Князь рассылал по местам убережения, чтобы не обманывались люди, не слушались. Однако в тугое время и уши тугие — князевых посылов и прибить могли.
Долго ли, коротко ли, а забороли стергу. Как выявилось — не все племя под корень извели.
Варда повернулся к Тихону, заговорил мягко:
— Скажи, мил-человек, отчего сокрыл, почему правду не сказал про Акулинино горе-злосчастие? Или думал, не дознаемся?
Заломил человек шапку, на колени бухнулся.
— Прости, кнут-батюшка, а только лихо попутало! Забоялся я говорить, за недогляд-то мне не спустят! Да и дело наше, внутрешнее — бабеночка с горя себя порешила, девчонку ейную зверь поел, бывает... Простите старика, не выдавайте! Крут князь, на расправу скор, а как мои бабочки без меня, старого?!
Пополз, обхватил ногу Сивому. Тот ощерился. Пхнул сапогом в плечо, от себя отваливая.
Варда же шагнул, без натуги поднял человека, поставил на ноги.
— Не перед нами бы тебе виниться-каяться. Ступай себе. После зайду, потолкуем.
***
— В ум не возьму, на что ей мясо подвешивать? Чуждый способ добычу брать. Из близкоходящих только Йула-юла на высоту закидывает, но она — сам знаешь — тело извихляет, крутит. Ей выжимки подавай...
— Может, пыталась за тын утянуть, да силенок не хватило? Тут вон о сколько венцов — даже я только конем перемахну.
— Или спугнули, — предположил Варда. — Убралась скорее, прятаться спешила.
Сивый глянул на друга пристальнее, вывалил язык:
— Фу-фу-фу, хлебным скотом пахнет. Что, братец, веселая ноцка была?
— Сам где ходил? — хмуро отвечал Варда.
— По горам горил, по долам долил, — оскалился на то Сивый.
Варда вздохнул, отвел глаза.
— Да при любом раскладе — наша вина. При нас случилось. С нас и спросят.
— Я от дела не лытаю, — Сивый царапнул примерзшее к дудке мясо, облизал палец. — Выследим тварь, прибьем. Другое, что стерги прятаться мастерицы. В ветошь перекидываются, в угли, в иглы — без маятника не отыскать, а маятник сейчас где взять.
Варда задумался. Волновало его другое, по правде сказать — сердечное беспокоило. Как куколку увидал,
