Виннету вытер свое лицо, на котором застыло каменное выражение, не позволяющее проникнуть в то, что происходило в его душе.
— Я спрашиваю в последний раз, — сказал вождь. — Покинут ли сегодня бледнолицые эту долину?
— Мы не имеем права сделать это, — был ответ.
— В таком случае мы покидаем ее. Между нами не может быть мира.
Я сделал попытку выступить посредником, но тщетно — трое пришельцев уже направились к лошадям. Вдруг раздался голос Рэтлера:
— Убирайтесь поскорее, краснокожие собаки! А за удар в лицо ты мне ответишь, молокосос!
В десять раз скорее, чем можно было ожидать от него в таком состоянии, Рэтлер выхватил из находившейся рядом с ним повозки ружье и прицелился в Виннету. Последний стоял без всякого прикрытия, и пуля непременно должна была попасть в него. В этот момент Клеки-Петра в ужасе закричал:
— Прочь, Виннету! Скорей с дороги!
Одновременно с этим он сделал прыжок, чтобы стать перед молодым апачем и закрыть его. Раздался выстрел. Клеки-Петра схватился рукой за грудь, пошатнулся несколько раз и затем тяжело упал на землю. Но в этот же момент повалился и Рэтлер — уже от моего удара. Чтобы предупредить выстрел, я поспешно подскочил к нему, но все же опоздал. Раздались крики ужаса, одни апачи не проронили ни звука. Они тотчас опустились перед пожертвовавшим собой другом на колени и молча искали рану. Она оказалась возле самого сердца, и из нее ручьями струилась кровь. Я подошел к ним. Глаза Клеки-Петры были закрыты. Лицо его сразу побледнело и осунулось.
— Возьми его голову к себе на колени, — сказал я Виннету. — Ему будет легче умирать, если, открыв глаза, он увидит тебя.
Молодой индеец молча исполнил мою просьбу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но он не спускал глаз с умирающего. Наконец раненый медленно поднял веки. Он увидел склоненного над ним Виннету, блаженная улыбка промелькнула на его осунувшемся лице, и он прошептал:
— Виннету, Виннету, о, сын мой Виннету!
Затем его угасающей взор стал искать кого-то. Он остановился на мне, и Клеки-Петра с усилием произнес по-немецки:
— Останьтесь при нем, чтобы… чтобы… продолжать мое дело…
Он умоляюще поднял руку, я пожал ее и ответил:
— Я исполню это. Будьте уверены, исполню!
Тут лицо его изменилось. Из раны вновь заструилась кровь, и голова раненого откинулась назад. Клеки-Петра тихо скончался.
Виннету опустил голову умершего на траву, медленно поднялся и вопросительно посмотрел на отца.
— Вон лежит убийца, я сшиб его наземь, — сказал я. — Поступайте с ним по своему усмотрению!
— Огненная вода! — таков был краткий, но суровый и презрительный ответ вождя.
— Я хочу быть вашим другом и братом; я отправляюсь с вами! — сорвалось у меня с языка.
На это он плюнул мне в лицо и сказал:
— Паршивый пес! Продажная душа, ворующая чужую землю за деньги! Смердящий волк! Посмей только следовать за нами, и я сотру тебя в порошок!
Если бы это сказал кто-либо другой, я ответил бы ему ударом кулака. Почему я тогда не сделал этого?
Быть может, я сознавал, что заслужил такое наказание, вторгнувшись в чужие владения. Вернее всего, я инстинктивно снес оскорбление, но все же не мог повторить своего предложения, несмотря на обещание, данное умершему.
Белые молча обступили апачей, выжидая, что же они наконец станут делать. Но краснокожие не удостоили нас больше ни единым взглядом. Они подняли покойника на лошадь и крепко привязали его к седлу; затем они уселись на своих скакунов, поправили съехавшее было тело Клеки-Петры и медленно двинулись вперед, поддерживая его с обеих сторон. Ни одной угрозы, ни одного слова мести не было сказано ими; они даже не посмотрели в нашу сторону. Но это было хуже, гораздо хуже, чем если бы они громогласно поклялись отомстить нам самым жестоким образом.
— Это было ужасно, и может стать еще ужаснее! — сказал мне Сэм Хоукенс. — Вот лежит негодяй, все еще не пришедший в себя после вашего удара и от спирта. Что нам делать с ним?
Я ничего не ответил, оседлал своего чалого и ускакал в прерию. Мне необходимо было остаться наедине с собой, чтобы как-нибудь забыть эти кошмарные полчаса. Было уже поздно, когда, усталый и разбитый, я вернулся в наш лагерь.
Глава третья
ВИННЕТУ В ОКОВАХ
За время моего отсутствия лагерь был передвинут ближе к тому месту, где я убил медведя. Гризли оказался таким тяжелым, что лишь с большими усилиями десятку дюжих вестменов удалось перетащить его через кустарник к разведенному в долине костру.
Несмотря на то, что было уже довольно поздно, в лагере еще никто не ложился. Один только Рэтлер выспался с похмелья. Он был перенесен сюда товарищами, которые бросили его, как чурбан, на траву. Сэм уже успел снять с медведя шкуру, но мяса пока что не трогал. Едва только я соскочил с лошади и подошел к костру, он обратился ко мне:
— Где это вы пропадали, сэр? Мы с нетерпением поджидали вас, так как нам очень хотелось полакомиться медвежатиной, но мы не решились резать мишку без вас. Все же за это время я успел снять с него фрак! Портной так хорошо сшил его по фигуре, что на нем не оказалось ни малейшей складочки! Хи-хи-хи! Надеюсь, вы не в претензии, что я это сделал? А теперь скажите, как распределить мясо? Не мешало бы зажарить кусочек, прежде чем отправиться спать?
— Делите по собственному усмотрению, — ответил я. — Мясо принадлежит всем.
— Отлично! В таком случае я вам кое-что скажу. Самое вкусное — это лапы. На свете нет ничего вкуснее медвежьих лап! Но для этого они должны как следует полежать, пока не приобретут определенного душка… А если в них к тому же заведутся черви, то это сущее объедение! Однако мы не сможем так долго ждать, так как я опасаюсь, что сюда явятся апачи и испортят нам аппетит. Поэтому следовало бы своевременно, лучше всего сегодня же, полакомиться, пока нас самих не прикончили индейцы. Имеете ли вы что-нибудь против этого?
— О нет!
— Тогда приступим к этому славному делу! Ведь на отсутствие аппетита сейчас, пожалуй, никто не сможет пожаловаться, если не ошибаюсь…
Он поделил лапы таким образом, что на долю каждого из нас пришлось по куску. Получив лучшую часть передней лапы, я завернул ее и отложил в сторону, в то время как другие поспешили зажарить свои порции. В тот вечер, как это ни странно, я был очень голоден и вместе с тем лишен всякого аппетита. После долгой утомительной поездки я чувствовал потребность в принятии пищи, но не мог есть. Перед моими глазами все еще стояла ужасная картина убийства. Я видел себя сидящим рядом с Клеки-Петрой; я слышал его признания, которые теперь представлялись мне как бы его последней исповедью, и я все время думал о сказанных им напоследок словах, в которых сквозило предчувствие близкой смерти.
