кажется, мы с ним были единственными участниками Сопротивления в тех краях. Партизаны поблизости были, в других деревнях, но в Баньюльсе – никого. Макс пошел к Азема, и тот сказал ему со своим каталонским акцентом: «Ну ничего, я вас переведу!» И он повел его в горы. Макс, который был старше меня на три с половиной года, шел по тому же маршруту. Его звали Исраэль, а Ралис было своего рода анаграммой. Его отец был издателем первой «Правды» непосредственно перед Октябрьской революцией. В Гражданскую войну его родители, меньшевики, бежали из Москвы в Берлин, а затем, когда там к власти пришли нацисты, в Париж. Макс пересек испанскую границу в 1940 году и поселился в Соединенных Штатах. Он вступил в американскую армию и стал специалистом по секретным операциям. После высадки в Нормандии оказался в Европе и занимался там перемещенными лицами и психологической войной. Изучал социологию, вел исследования общественного мнения в Европе, преподавал в Корнеллском университете и в итоге занялся программированием передач радио «Свобода», радиостанции, созданной ЦРУ в Мюнхене и вещавшей на страны Восточной Европы, в первую очередь на Россию. Макс Ралис, отчасти искатель приключений и ученый, был гениальным советологом. Даже «Правда» постоянно на него нападала. Он умер в 1999 году.
Я продолжала заниматься переправкой людей, но не всегда сама проводила их через горы. Я собирала их в мастерской в горах, и у меня были проводники, например Пьер Саголь.
(АЖ) Это чуть было не закончилось совсем плохо, так ведь?
(ДВ) Да, я вам говорила, меня арестовали.
(АЖ) Как это случилось?
(ДВ) Однажды утром я была в своей комнате, которую снимала на втором этаже в небольшом рыбацком доме здесь, в Баньюльсе, совсем рядом с «розовым домом», на улице Камиля Демулена. Вдруг приходят люди – двенадцать человек. «Вы кто такие, господа?» – «Французское государство. Вы арестованы!» – «За что?» – «За переход испанской границы». Они все обыскали. У меня в ящике комода под бельем лежали паспорта немцев, которых я перевела накануне ночью. Это была самая большая группа из всех, кто мне достался. Я разбила их надвое. По соображениям безопасности: я боялась, что они не смогут хранить молчание. Полицейские все перерыли, но в соответствии с принципом «Украденного письма» Эдгара По они даже не приподняли белье. Я обменяла эти немецкие паспорта у их владельцев на проездные документы, которые мне передали. Потом эти паспорта я отдавала посыльным из Марселя. Полицейские нашли книги и письма сюрреалистов, на которые они смотрели с таким удивлением, как если бы я занималась колдовством. И еще там был табак: на него можно было выменять продукты для людей, которых я переводила.
Полицейские отвезли меня в Перпиньян. Я была на сто процентов уверена, что меня осудят, что я попаду в тюрьму или что меня передадут немцам. Но они оставили меня на свободе, отправили под домашний арест. И я тут же подала иск в Сере, в супрефектуру. Майоль нанял очень сильного адвоката. Пьер Камо, один из его друзей, был настоящий светоч. Этот адвокат защищал меня, и благодаря его красноречию я выиграла процесс. Чтобы я не продолжила ходить в горы, Майоль тут же отправил меня к своим друзьям – Матиссу и Боннару. Я отправилась в другой регион юга Франции. Там я позировала для них обоих и подружилась с ними.
(АЖ) Не скучали по переходу границы?
(ДВ) Ужасно скучала! Мне всегда этого не хватало.
(АЖ) А почему вы не рассказывали все эти перипетии времен Сопротивления раньше?
(ДВ) После войны Майоль погиб. Моего отца отправили в Освенцим, откуда он не вернулся. Множество моих друзей погибло на фронте, умерло в концлагерях или было убито на баррикадах Освобождения. У меня не было желания трубить об этом на каждом перекрестке. Нельзя проводить свою жизнь в вечном трауре. У меня было лишь одно стремление: забыть войну, жить нормальной жизнью, наслаждаться миром. И потом, началась холодная война, Сталин все еще был у власти, все могло начаться сначала. Я не стала писать свои мемуары, как Лиза Фиттко или Мэри Джейн Голд. Я хотела идти вперед. Именно поэтому Демазьер раскрыл мою роль по свидетельствам Деффера и Моннервиля лишь пятьдесят лет спустя, когда прочел историю Гастона Деффера, рассказанную Эдмондой Шарль-Ру. И именно поэтому Майкл Кауфман сопоставил рассказ своего отца о женщине в красном платье, прочитав эту статью – тоже пятьдесят лет спустя. Мне вручили медали, я их приняла, но я о них не просила.
(8)
Марсель
(АЖ) И при этом вам все же удавалось учиться?
(ДВ) Я вам уже рассказывала, был один парень в Комитете Фрая, который недоумевал: «Как это она сама изучает химию?» Но химию можно отлично освоить без посторонней помощи!
(АЖ) А почему химию?
(ДВ) Потому что она меня интересовала! Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, это было своего рода психическое расстройство. Но это меня интересовало. И еще биология. Однако это совершенно не интересовало Майоля. Он огорчался, видя, что я постоянно утыкалась в свои книги. Однажды ему нужно было заполнить один документ, налоговую декларацию. Разумеется, он на это был неспособен. Я тоже, но подумала – и заполнила декларацию. И сэкономила ему таким образом кучу денег. И тогда пораженный Майоль посмотрел на эти бумаги и позвал жену: «Клотильда, иди посмотри! Это стоит того, чтобы послать малышку в Монпелье!»
(АЖ) Во время оккупации вы могли ездить по стране?
(ДВ) Да, как угодно. Мне трудно было усидеть на месте. Но ездила я в основном в Марсель. Вариан Фрай снял в окрестностях Марселя потрясающую виллу, Эр-Бель она называлась. Через нее прошла большая часть беженцев, особенно людей искусства, в том числе сюрреалистов. Кто-то жил там, по крайней мере какое-то время. Я приезжала почти каждую неделю или хотя бы раз в десять дней. Майоль это прекрасно понимал. Он мне говорил: «Да ладно, поработаю немного без натурщицы. Вы только возвращайтесь!» И я всегда возвращалась. Ко мне с симпатией отнесся Андре Бретон. Мы были знакомы с довоенных времен, но тогда стали друзьями и оставались ими до конца его дней.
А Марсель – это был целый мир! Каким же он был прекрасным в 1940 году! Там были все. Все, кто умел думать, у кого было собственное мнение. Все, кто сказал «нет» Петену. Впрочем, само их присутствие уже было формой протеста. Трудно представить себе зло, причиненное поражением 1940 года сознанию людей. Глубочайшая рана: Франция была оккупирована, унижена. Она цеплялась за Петена как за спасательный круг. Конечно, это было самообольщением. Однако все, за исключением небольшого меньшинства, верили в Петена. Странная вещь!
