Немец болтал про изумруды. За изумруды Хозе готов был держать его на полном пансионе хоть целый год. Свинцового смущало только то, что в бреду немец к словам о драгоценных камнях примешивал болтовню о толпе привидений, которые будто бы охраняют россыпи. Мало ли что можно наговорить в бреду. Но когда Хозе раздевал немца в первый вечер, из-под подкладки его пиджака выкатился камень в несколько десятков карат. И этот изумруд отнюдь не был привидением.
Когда через несколько дней Зигфрид впервые пришел в себя и, обведя глазами комнату, остановил вполне осмысленный взгляд на человеке, сидящем у его кровати, Хозе ухмыльнулся: врач не обманул. Теперь надо было умело поговорить с немцем. И к этому Марчелло был подготовлен. Недаром он столько времени потратил на неусыпное наблюдение за больным.
— Где я? — спросил Зигфрид.
Хозе помолчал с минуту, потом медленно произнес:
— Вы хотели бы видеть своего брата?
Немец вздрогнул, по лицу пробежала гримаса страдания. Наконец он неуверенно сказал:
— Мой брат умер. Кто вы такой? Кто вам дал право допрашивать меня?
Хозе усмехнулся и подумал, что на этот раз он попал в точку. Нет, недаром он так внимательно прислушивался к бреду сумасшедшего.
— Меня зовут Хозе, — сказал он спокойно. — Это имя вам ничего не говорит, правда? Я мог бы рассказать вам свою биографию. Но к чему? Зачем Зигфриду Вернеру знать, что Хозе Марчелло в юности был пеоном на гасиенде одного богатого дурака, потом служил в «Юнайтед фрут» рядовым матросом, а теперь вот живет в Рио и даже имеет некоторые сбережения, часть которых он потратил на то, чтобы сохранить жизнь вышеупомянутому Вернеру? Зигфриду Вернеру незачем это знать. Важно другое: Хозе Марчелло ознакомился с некоторыми подробностями биографии Зигфрида Вернера. Если Хозе сейчас встанет и выйдет на улицу, то в четырех кварталах отсюда он найдет внешне ничем не примечательное здание, в котором размещается редакция одной особо любознательной газеты. Обезьяны нынче у всех на устах… Зигфриду просто повезло, что он наткнулся на Хозе…
— Что вы от меня хотите? — прохрипел Зигфрид.
Свинцовый разъяснил, чего он хочет. А потом предложил немцу спокойно выспаться и обдумать свое положение. Времени на разговоры у них хватит.
— Я убежден, — сказал Хозе, уходя, — вы не будете требовать, чтобы вашу голову поскорее сунули в петлю.
На другой день Хозе, оглядев Зигфрида, впервые вставшего с постели, заметил, что выглядит он очень неважно и что потребуется время для основательной поправки здоровья. Немец поморщился. Хозе сказал:
— Так вот, к вопросу о вашем брате. Его зовут Отто. Я не ошибся? Вы в свое время сообщили мне, что он жив и здравствует под именем…
— Молчите! — закричал немец. — Ради всего святого, молчите!
— Вы поздно вспомнили о святости, — сухо бросил Марчелло. — Вам надо было подумать о ней тогда, когда вы продавали свою душу и тело господину Хенгенау.
— О! — простонал немец.
— Я бы мог помочь вам, — произнес Марчелло. — Но дело в том, что я ничего не делаю даром.
Немец хмуро взглянул на Марчелло. Тогда тот вынул из кармана и бросил на стол изумруд.
— Это откуда у вас? — спросил он.
Зигфрид поднял брови, подумал и, покачав головой, сказал:
— Не помню. Я ведь ничего не помню с тех пор, как покинул лабораторию… Может быть… Может быть, по дороге сюда?..
— Попытайтесь вспомнить, — жестко сказал Хозе. — Или мне придется возмещать затраты, произведенные на вас, каким-либо иным способом. И я опасаюсь, что способ этот будет вам не по вкусу.
Ромашов Диомидову понравился. Усики капитана Семушкина вызвали на его лице мимолетную улыбку.
Перебрасываясь незначительными фразами, все трое подошли к небольшому домику, сложенному из белых камней. Капитан Семушкин отпер посеревшую от времени входную дверь, снял печати. Милиционер, сидевший на крылечке, молча проводил взглядом Диомидова. За первой дверью оказалась вторая: свежеокрашенная. Щелкнул английский замок. Диомидов, Семушкин и Ромашов прошли в небольшую прихожую. Отсюда вели три двери: в спальню, гостиную и на кухню. Была еще витая лесенка на мансарду. Ромашов повел Диомидова через гостиную в кабинет Беклемишева.
Дом пустовал после поспешного отъезда Тужилиных. Анна Павловна гордо продолжала отказываться от наследства. Кто-то, по-видимому все та же Дарья Заметнова, пустил слух, что дом самоубийцы околдован и что сам старик Беклемишев приходит туда по ночам.
— Темные люди, — заметил капитан Семушкин по этому поводу. — Просто удивительно, что в наше время могут быть такие темные люди.
— Вот именно, — откликнулся Диомидов, рассматривая Диану-охотницу, точенного из кости слона и раковину-пепельницу. — Вы, капитан, попали в самую точку.
Капитан потрогал усики.
— Баллистическую экспертизу, — сказал он, — я провел аккуратно. Вот так сидел труп. Смотрите. — Он сел, как сидел тогда Беклемишев. — А вот тут лежало оружие.
И капитан стал объяснять, какие факты привели его к мысли о том, что налицо рядовое самоубийство.
Диомидов выслушал его, не перебивая, а потом взглянул на Ромашова. Тот пожал плечами. Блестящие познания капитана в области баллистических экспертиз были ему известны в достаточной степени. Тем не менее Ромашов продолжал кое в чем сомневаться. Полковнику он свои соображения уже высказал. Добавить нечего.
Диомидов стал просматривать беклемишевские бумаги. Ромашов отошел и присел на подоконник. Капитан Семушкин ковырнул ногтем бронзовую богиню и зевнул, прикрыв рот рукой. Минут двадцать в кабинете слышны были только вздохи Семушкина и шелест бумаги.
— Вы правы, — сказал наконец Диомидов. — Здесь действительно ничего интересного нет. — Эту фразу он адресовал Ромашову. Капитан же отнес ее на свой счет и счел долгом откликнуться.
— Научная методика, — сказал он, торжествующе взглянув на Ромашова, — позволяет нам сделать такой вывод.
Диомидов пристально поглядел на капитана, пытаясь постичь смысл столь высокохудожественной фразы, потом кивнул головой.
— Да, — одобрительно отозвался он. — У меня был знакомый, который считал, что каждое время года имеет свои плюсы и минусы. Летом, например, тепло. Это хорошо. Но летом нужно часто мыть ноги. И это уже плохо. Зимой холодно. Это плохо. Но ноги можно мыть реже. Это хорошо. Такие выводы позволяла ему делать научная методика.
Ромашов отвернулся. Его плечи подозрительно затряслись. Капитан Семушкин потрогал усы и надул Щеки. Он не знал, нужно обижаться или следует сделать вид, что ничего особенного не произошло. Поразмыслив, он решил сделать вид и натянуто засмеялся. Шутки старших товарищей, даже обидные, капитан Семушкин умел воспринимать подобающим образом. Но в данном случае полковник пренебрежительно отнесся не к нему, капитану, а к научным методам, которыми он, капитан, руководствовался при изучении обстоятельств дела. Поэтому, посмеявшись в меру, капитан снова надул щеки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
