сказал ему, более тихо, но доходчиво, чтоб он заткнулся.
Плахов заметил это раньше него. Увидели и остальные. А уже потом Сашка. На главной поселковой улице, которая отсюда хорошо просматривалась, возникло какое-то шевеление. Фигуры в камуфляже шли размашистыми шагами, скорее всего, на лыжах – туда, где по прикидкам Данилова находился север. То есть от сжимающихся с двух сторон клещей окружения, о котором они, наверно, даже не догадывались, слыша выстрелы только с одной стороны и надеясь убежать незамеченными.
Главное, догнать их и не дать выскочить, подумал парень.
И в этот момент прогремели первые выстрелы с другого направления. Данилов-младший увидел, как несколько бредущих фигур упали, а остальные сначала замерли, а потом легли на землю. Отстреливаться.
Сашка не был уверен, что попадёт с такого расстояния. Но вот он заметил одного из врагов совсем близко от них, поднимающегося по склону оврага. «Сахалинец» сделал несколько лихорадочных выстрелов в их сторону – пули пролетели где-то над их головами – и тоже дал дёру. Он был без лыж и увязал в снегу.
Надо было убить его. Младший знал, что это сделают и без него, но глухая ненависть в сердце заставила Александра захотеть опередить их.
Стрелял с колена. Вот фигура уже в прорези прицела. Автоматизма нет, он ещё новичок, обдумывает каждое действие – совместить проклятую мушку с точкой прицеливания. А они обе колеблются, суки.
Ещё поправка на ветер. Поправка на ветер, мать её. Нет, ветер хлестал Сашке точно в спину, а значит, пулю сносить не будет. Только подгонять. Значит, поправка на движение цели. Потому что гад бежит. Надо метить с опережением – не туда, где находится силуэт сейчас, а туда, где окажется через мгновение.
Хорошо, что он не вихлялся, а бежал ровно…
На тебе, падла, получай. За всё! Нажал на спуск и представил себе пулю, впивающуюся в человека в камуфляже, который днём был бы зелёным, а сейчас просто тёмным.
И тот упал.
«Пятый», – подумал Сашка.
Кто-то из товарищей заметил его выстрел. Что-то ободряющее ему сказал, но слова унёс ветер. А они уже шли дальше.
Ещё двое, находившиеся куда дальше и стрелявшие в их отделение с колена, легли под пулями его соседей. Причем легли наглухо, неподвижными, а не затаились. В неестественных позах, явно дохлые.
А впереди один за другим падали и другие безликие призраки, не поторопившиеся вовремя залечь. С двух сторон со склонов их косили, как траву, выбивая одного за другим.
Кто-то полз, кто-то остановился или припал к земле и поливал огнем то направление, откуда они могли ожидать безмолвно надвигающихся мстителей. Но тех было слишком много, и эти одиночки ничего не могли изменить. Да и прицелов ночных у них явно не было.
Данилов слышал, как вроде бы кто-то рядом заорал, а краем глаза увидел, как один из бойцов его отделения упал на снег. Но другие не останавливались, и он не замедлил шагу.
Несколько «зелёных», тех, кто хорошо зарылся в ландшафт и беспокоил их беспорядочной стрельбой, выковыряли из него гранаты.
Вскоре последний из беглецов затих. Впереди больше не было заметно никакого движения.
Саша видел, что кто-то отправился проверить, все ли лежащие мертвы и нет ли кого-то ещё впереди за жидкой линией деревьев. Но их отделение развернули назад – командой по рации, которую Плахову дал Пустырник, сам уже, видимо, вошедший в Кузнецово с основными силами отряда.
Двинулись туда и они.
Вблизи эти домики – кроме нескольких – выглядели убого даже в сравнении с Прокопой, не говоря уже о Заринске. Крайние и вовсе оказались нежилыми и сгнившими.
Один кирпичный коттедж командир проверил с тройкой бойцов с автоматами.
– Там местные, – объявил Плахов, выходя на улицу. – Лежат на полу, чтоб не зацепило. Вроде все живы. Давайте дальше поосторожнее!
«Осторожность» стоила отряду жизни одного бойца, не из их отделения.
Тот был убит затаившимся в подполе одного из домов «сахалинцем», который его срезал очередью, стоило ему войти в комнату.
Ещё двоих таких любителей прятаться они убили, а троих выловили бескровно. Помогли жители.
Никто не сумел организовать им сопротивления. При таком численном перевесе, концентрируя всю огневую мощь там, где это было нужно, – кузбассовцы и алтайцы раскатали врагов как каток. Да и раций у тех тоже не было.
Когда они, наконец, покрошили последних бойцов СЧП, к ним вышла, пригибаясь и держа руки поднятыми, делегация аборигенов.
Белого флага не было, но всё было и так ясно. Мол, они не при делах, и к бандитам отношения не имеют. «Не убивайте, пожалуйста».
Староста посёлка принял их довольно тепло, если не сказать – льстиво. Это был невысокий живчик с красным лицом и тремя волосинами на лысой голове, лет пятидесяти с лишним, одетый в простую ватную куртку.
«Вы из Подгорного, братишки? Как так „разрушен?..“ А… так вы всё-таки раньше там жили? – он улыбнулся, когда услышал утвердительный ответ, будто узнал родных людей. – Не вы, а предки ваши? Какая разница, всё равно свои. Ну, проходите, проходите… Я пацаном был, помню, мы играли на дороге, а тут ваши ехали… куда-то на запад к горам. Стояли на том месте, где раньше пожарники жили… Заступники вы наши! Спасители. Только чё же вы так долго-то, а? Почему не спешили, а?»
Неприятным сюрпризом окажется потом, что далеко не все жители были так же рады. Но это выяснится только позже.
Вначале же была только идиллия. Почти сразу, когда закончивший зачистку отряд стал лагерем в селе – даже трупы еще не успели убрать, – местные уже потянулись к нему со своими жалобами.
Те, кто был обижен «сахалинцами», начали рассказывать о каждой гадости, которую от них вытерпели. Александр быстро смекнул, что делились этим они не просто так, не для психологической разгрузки, а с расчётом, что им дадут что-то вроде гуманитарной помощи. Скрипя зубами, Пустырник отдал селянам кое-что из одежды, немного трофейного горючего, бензина, который был машинам экспедиции не нужен, но пайками делиться не стал. Но и отбирать себе какой-либо фураж у местных своим людям тоже запретил. Хотя первоначально была мысль разжиться здесь хотя бы картошкой и хлебом.
А вот двоих пленных пришлось повесить. Пустырник, хотя и не жалел их, но выдал неохотно, потому что думал ещё пораспросить получше. Но жители – точнее, одна жительница – попросила выдать их на расправу.
Дряхлая однозубая старуха, помнившая довоенное время («Я была депутатом сельсовета, сынки…») рассказала, как эти двое изнасиловали тринадцатилетнюю дочь её соседей, а потом, улыбаясь, похлопали девочку
