– Будь осторожен. Как прочтешь, сразу верни.
Андрей вспыхнул (кто бы говорил об осторожности!), Валентин Маркович усмехнулся: «Обиделся?» – и подарил карманную Библию в твердом кожаном переплете. Текст в Книге книг был меленький, даже Андрей напрягался со своим стопроцентным зрением…
Он стал ощущать смутную тягу к наблюдению за людьми и событиями. Купил маленький толстый блокнот: зарождающийся интерес побудил вести нечто вроде дневника. Туда он вносил кроме своих пометок книжные цитаты и меткие высказывания окружающих. Те, что касались политики, часто доказывали дутую праведность советского строя. За внешней шелухой срывались все новые и новые лакированные оболочки, прячущие темное нутро лжи – скользкой и неодолимой. По Бердяеву, какой бы политический строй ни добился власти, основной ее целью была она сама. Впечатленный философскими рассуждениями автора «Самопознаний», безотчетно подражая ему, Андрей изложил в блокноте собственные размышления: «Власть невозможна без зависимости народа от нее, и всякие свободы, провозглашенные властью, – ложь, придуманная для влияния на массы в рамках этой зависимости. Ложь советской партийной диктатуры многофункциональна: как щит власти, она прикрывает ее пороки; как орудие критики – дестабилизирует врагов; как инструмент подчинения – воспитывает народ. Не что иное, как ложь партии тормозит развитие страны к ее переходу в настоящий, неформальный коммунизм». Партия власти представлялась теперь Андрею окаменелым, забронзовевшим во лжи резервуаром. Вливаясь в этот коварный сосуд, все новые и новые ряды партийцев принимали его незыблемую форму, словно злосчастное дитя, пойманное компрачикосами. Лучшие из них верили в справедливость партии, остальные – лгали… Ложь подменяла понятия, подгоняла их под свои установки, правила, приказы, и не было у покалеченной правды сил остановить этот инфернальный процесс.
От максимализма и ожесточения Андрей освободился так же неожиданно, как их приобрел. Гимн Ксюши пробился к нему сквозь угрюмый кошмар и вытянул из пасмурных дум, будто подал руку тонущему в мертвой воде. И Андрей выплыл. И спасся. И долго не мог поверить, что иногда человеку для спасения достаточно малой соломинки, чтобы вырваться из душевных хлябей. Ксюшин чудесный голос вызвал в нем острую, почти эйфорическую радость, близкую к подъему вдохновения: настоящий дар тем и прекрасен, что, прикасаясь к чувствам людей, пробуждает в них ощущение гармонии мира.
Было, кроме того, ошеломительное открытие. Радужная паволока застлала глаза, и Андрей, изумившись явлению давно не посещавших его слез, впервые не был ими раздражен. Снова шевельнулась, зажгла сердце знакомая… нет, не боль. Он не знал этому чувству названия: в груди упругим цветком распускалась странная нежность, мужественная в своем упрямстве и воле. Та нежность, которую он безуспешно вытаптывал в себе ногами конфузливого мальчишки и возмужалого отрока, отвергал, как постыдно сентиментальное умиление.
Радостно привыкая к этим открытиям, Андрей не прекратил презирать ложь и все так же находился в конфликте с текущей историей, однако неистовая, по-змеиному шипящая ненависть, попытавшаяся взять над ним верх, отступила. Он знал, что злоба ему не присуща. Но знать еще не значит понять, а тут Андрей понял, что злоба иссушила бы его душу, уничтожила бы в нем личность, которую он с облегчением в себе обнаружил. Нежная слабость победила… цветок всяко лучше змеи. Со спокойствием, пришедшим вместо яростных мыслей, понял Андрей и то, что личность создается отношением к людям, и знания, как нравственный свет в поиске собственных истин, нужны человеку именно поэтому.
Внутренний свет, пробужденный властным зовом чудодейственного голоса, оптически выделил в Андрее яркую склонность его характера к сопереживанию, возможно, чреватую в будущем неприятностями, но пока он был счастлив своей посильной помощью Ксюшиному таланту. И позже, чувствуя счастливый взлет солнечной радости или горючую боль сострадания, Андрей думал, что ему как-то придется с этим смириться, как-то жить, ведь из этого, по всей видимости, жизнь его и состоит.
Он увлекся идеей воодушевить Ксюшу к джазовому пению. Юра сомневался:
– Не сможет. У нее же, ты говоришь, даже начального музыкального образования нет.
– Сначала послушай, как она поет, – обиделся Андрей за девушку. – Убедишься – находка для джаза!
Юра убедился. После сам сказал:
– Голос великолепный, экспрессия и прочие наработки – дело наживное.
Записи Фицджеральд потрясли Ксюшу. Раньше она, видимо, не слышала вокальных джазовых импровизаций. Андрея приятно удивила ее чуткость к стихам. Прочесть свои, правда, так и не решился: Лариса бы и к ним прицепилась. Ну и хорошо, довольно славы школьного поэта. Андрей с четвертого класса отвечал за праздничные стихи в стенгазетах и сочинял эпиграммы в девчачьи альбомы. А вот желание написать что-то для себя в нем вдохновила опять-таки Ксюша.
В бабушкином зеркале спали небылицы,трещины коверкали видимость в углу,где мерцали зыбкие слюдяные лица,клоун жил, улыбкою победивший мглу.Позолота падала со старинной рамы,а из дымки ладанной мальчик цирковой,мальчик гуттаперчевый в омут амальгамывзглядом переменчивым звал меня с собой.Было мне обещано на канате прочномредкостное зрелище с огневым кольцом,но рыдала в ситцевый носовой платочекдевочка с косицами и с моим лицом.Мальчик опечаленный соскользнул с каната,сквозь стекло нечаянно вырвалась рука…Закричали зрители, заругался матомклоун в старом свитере, белый, как мука.Улыбнулся клоуну мальчик оробело,руки в обе стороны крыльями простер,и душа доверчивой птахой полетелав воздух гуттаперчевый, в облачный простор.Потерялся в трещинах цирк, как будто не был, —просто померещилось мне виденье то…Но осколки зеркала вдруг взлетели в небовзрывом фейерверковым вслед за шапито.
Время от времени Андрея начало посещать элегическое настроение, а эти стихи он записал в блокнот с мыслью, что они будут дороги ему так же, как было дорого Ксюше ее детское воспоминание.
Ребята в комнате подтрунивали:
– Гусев, а отдельно от голоса она тебе нравится?
– Очень нравится, особенно когда варит супчики и каши, – отшучивался Андрей.
Смешная, добрая Ксюша нравилась ему, но, если честно, не «отдельно от голоса» (и супчиков с кашами). Внешне она его нисколько не привлекала. Такими, как Ксюша, художники-плакатисты представляют крепких, загорело-молочных советских тружениц: доярок, трактористок, строительниц, которым рожать и работать, работать и рожать подобных себе, соломенноволосых и белозубых. Андрей мечтал вместе со всей страной гордиться всемирно известной певицей Ксенией Степанцовой, а оберегать от всех бед он хотел бы другую девушку. Он подумал об этом сегодня днем, когда вылетел в вестибюль на перилах. Колючий холодок в животе, баянное движение ступенчатых мехов, спираль вихрей в ушах – эх, хорошо! Андрей едва успел притормозить в торце, с ссадинами на ладонях и дрожью в теле… Бедная Дарья Максимовна побагровела:
– Мальчишка! Чуть башку не расшиб!
Нашкодивший Андрей опустил долу нерасшибленную, к счастью, башку, а поднял – и увидел Изу. Ее глаза. Синие, почти фиолетовые от испуга. Такого же цвета, как в аллее летом, когда она стояла над ним в ужасе, а он притворялся, что умер. И тут, пока вахтерша кричала, он, поддавшись порыву, сказал этим глазам: «Не бойся, я же опять не умер! Я не скоро умру и тебя защищу от всех бед».
До Изы не донеслись его мысленные слова, она спокойно начала всходить по лестнице. От расстройства, что не услышала, не догадалась, он громко вслух пообещал Дарье Максимовне еще раз прокатиться по перилам. Потом, досадуя на себя и жалея ее, полил пальму, цветы и помыл полы в вестибюле. А вечером, после печально-веселого ужина у девчат, вместо того чтобы просто постоять рядом с Изой молча… просто постоять и, может быть, рискнуть обнять ее, он завел дурацкий литературный диспут. Пытался объяснить, как искусно подается воспитательная ложь на школьных уроках. Зачем?.. Иза вдруг смолкла, в глазах копились вопросы, и глаза переливались, меняя цвет…
Сложно наслаждаться одиночеством, если лежишь на кровати в безлюдной комнате, а из коридора наплывами доносятся то бодрый голосок Миансаровой, то приглушенный бас Магомаева, густо зашарканный подошвами туфелек и тапок в бабаджаняновском темпе.
Танцы-шманцы, примитивные игры, неизбежная головная боль под утро… Нет уж, увольте. Андрей терпеть не мог многолюдные хмельные увеселения. Маленькая Библия под углом подушки с напрасным зовом подпирала щеку – не получалось читать. В памяти мазок за мазком воспроизводилась картина Врубеля, чья больная тревожная кисть, бродя в заколдованном царстве, из всех драгоценных каменьев взяла для изображения Царевны-лебеди самые нежные, не вполне расцветшие самоцветы.
