Я не сомневался, что после этого он позвонил отцу, и теперь мы были целью на территории Андретти. Мне нужно было выбираться оттуда, а я не знал, что делать. Ашер уставился на меня, бросил странный взгляд, словно я его удивил, а потом просто ушел.
И я остался один.
Сейчас, месяц спустя, я не могу сказать, что мне было очень хорошо одному.
Но я жив, а это уже кое-что значит.
Из-под моей ноги раздается рычание Наца:
— Да что с тобой такое, Николайо? Знаешь, я не поверил им, когда они сказали, что ты убил Луку. Но я должен был догадаться, что ты подонок. Ты знаешь, кто этот человек? Ашер, мать его, Блэк. Сколько он тебе платит? — Он качает головой в недоумении. — Сначала ты забрал жизнь Луки, а теперь спасаешь его жизнь?
Ашер вздергивает бровь, как бы говоря: да, зачем ты спас мою жизнь?
Но правда в том, что я не спасал жизнь Ашера.
Я спас жизнь Наца.
Этот неблагодарный говнюк просто не понимает этого.
Но если бы я позволил ему убить Ашера, люди Ашера прикончили бы его. Он был в меньшинстве, и была веская причина, по которой Наца отправили на границу. Он не такой, как я или Ашер. Он как один из тех пятифунтовых чихуахуа, которые думают, что они немецкие овчарки или еще какое-нибудь дерьмо. Единственная причина, по которой он находится под защитой семьи Андретти, заключается в том, что его отец не против моего.
В остальном он практически ни на что не годен. Но все же когда-то он был моим другом. И по какой-то причине это все еще имеет для меня значение, поэтому я сделал все, что мог. Я спас его, а заодно и Ашера.
Теперь я молча стою и жду, каковы будут последствия этого. Я знаю, что Ашер поймет, почему я это сделал, если уже не понял. Это просто вопрос времени. И когда он это сделает, интересно, что он со мной сделает.
В конце концов, я все равно родился Андретти.
— Анджело? — жалобно зовет Нац, поворачивая голову в сторону своего спутника.
Я вздыхаю и мягким голосом говорю:
— Он мертв.
Глаза Наца вспыхивают и наполняются яростью.
— Он был одним из наших, — прорычал он.
— Я не узнал его.
— Тебя давно не было.
— Меня не было месяц.
— За месяц многое может случиться.
Он прав.
За месяц может случиться многое. Во многих отношениях я стал другим человеком, чем месяц назад. Физически я стал сильнее и быстрее. Внутри я стал холоднее. Меня ожесточило убийство моего дяди, совершенное моими собственными руками.
Но в некоторых отношениях я не изменился.
Месяц назад я бы попытался спасти Наца. И, как оказалось, несколько минут назад я все еще был готов сделать то же самое. Даже если Нац — невежественная, неблагодарная задница. К сожалению, и у Наца, и у Анджело были пистолеты.
А у меня был только один.
Я не мог рисковать тем, что Анджело успеет выстрелить, пока я буду обезоруживать Наца, поэтому я убил его. Так было проще.
Было ли отвратительно, что я так пренебрегал жизнью?
Конечно.
Но даже я признавал, что, как ни странно, у меня было и благоговение перед жизнью.
Я ценил жизнь Наца. Просто так получилось, что она оказалась в ущерб жизни Анджело. Точно так же, как я ценил жизнь Реньери за счет жизни дяди Луки. Это отвратительная способность — смотреть на жизни и расставлять приоритеты. Говорить, кто из них стоит больше.
Но меня, как наследника Андретти, этому учил мой собственный отец.
Но, судя по реакции Наца, никто из Андретти не воспринимает мой поступок таким образом.
А это значит, что я все еще в бегах. Возможно, я всегда буду в бегах.
Но тут Ашер поворачивается ко мне и делает предложение, которое меняет все.
Он предлагает мне убежище на территории Романо, и, черт возьми, я принимаю его.
И поскольку я ненавижу жизнь в бегах, а Андретти уже ненавидят меня, я даже не задумываюсь о том, что это может быть ошибкой, когда я принимаю предложение Ашера.
Что, если я сделаю это, пути назад уже не будет.
19
Гнев — это ветер,
который задувает
лампу разума.
Роберт Грин Ингерсолл
МИНКА РЕЙНОЛЬДС
Настоящее
Люси врезается в меня, когда я открываю дверь в коридор, ведущий в мою комнату в общежитии в Вейзерли-холле. От этого движения коробка для переезда средних размеров, которую я держу в руках, падает на пол, а одежда из нее рассыпается по ковру.
Она делает это не специально, но, тем не менее, меня это раздражает.
— Извини, — говорит она с улыбкой и тянется вниз, чтобы поднять мои вещи.
Мне больше нравится, когда она избегала меня. Когда она не разговаривала со мной любой ценой. Несколько месяцев назад, если бы она случайно столкнулась со мной, то пассивно-агрессивно уставилась бы на меня и отвернулась в другую сторону.
(А я, вероятно, послала бы в ее сторону язвительное замечание).
Теперь она извиняется. С улыбкой на лице.
А я молча стою. Смотрю на нее с оскорблением на кончике языка, которое испаряется прежде, чем я успеваю его произнести. По какой-то причине я просто не могу быть с ней грубой. И все же в начале учебного года я терпеть не могла ее и Эйми.
Эйми была конкурентом. Я положила глаз на декана Уилтонской школы бизнеса Джефферсона, а он положил глаз на Эйми. Он богат, из старых денег, и у него несколько успешных предприятий. Не помешает и то, что он приятен на вид.
А я вела себя как та девушка. Той, которая подкалывает кого-то без всякой причины, просто завидуя и угрожая. И как лучшая подруга Эйми, Люси попала под перекрестный огонь. Это было неправильно с моей стороны. Я знаю это. Черт, я знала это с того момента, как начала эту глупую вражду, но все равно сделала это.
Но что-то в том, как они вместе, напомнило мне — и до сих пор напоминает — о том, как мы с Миной были вместе, пока социальная служба не забрала ее у меня. Я помню, как увидела их в первый раз, когда мы переехали в Вейзерли-Холл, и подумала: как они смеют быть такими беззаботными и полными жизни, когда моя сестра заперта в ужасном, обветшалом здании в Чайна-Тауне?
И я отреагировала.
Я ревновала и выходила из себя.
Первое, что я сказала Эйми, было:
— Фу, что ты надела, Хилл Билли?
На ней были рваные джинсы и модные, поношенные ковбойские сапоги, которые, честно говоря, были лучше, чем все, что я могла себе позволить без помощи одного из моих папочек. А Люси стояла и смотрела, как Эйми делает мне умное, язвительное замечание.
После этого началась война, и не помогло то, что на следующий день я увидела, как Эйми разговаривала в кампусе с деканом Джефферсоном, и его взгляд каждые несколько секунд опускался вниз, к щедрым вздымающимся грудям, а в глазах читалось вожделение.
Оглядываясь назад, я понимаю, что вела себя глупо. Как это часто бывает, мой гнев взял верх, и хуже всего то, что я злилась даже не на Эйми или Люси.
Я была зла на весь мир.
И до сих пор злюсь.
И еще хуже, что Люси оказалась хорошим человеком.
И сейчас, даже когда я пытаюсь измениться, она все еще ведет себя лучше, чем я.
Это не первый раз, когда она помогает мне с тех пор, как я позволила ей спрятаться в моей комнате в общежитии. Например, около месяца назад она радостно поприветствовала меня, когда поймала на выходе из дома Джона. Если подумать, то, наверное, неплохо было бы спросить ее, зачем она вообще заходила в дом соседа Джона.
Браунстоун Ника.
Я сужаю глаза, не обращая внимания на то, как ее телохранитель защитно прикрывает ее при движении.
— Кто живет в том доме, в котором я видела тебя месяц назад? Тот, что у Центрального парка.
На ее лице мелькнула ухмылка, но тут же испарилась, и она придала мне невинное выражение.
— Я не знаю, о чем ты говоришь.
Позади нее фыркает ее телохранитель. Она поворачивается, чтобы взглянуть на него, но взгляд игривый и глупый на ее тонких чертах, а фырканье телохранителя переходит в полноценный смех. Она наблюдает с мягкой улыбкой умиления на лице, как его огромная мускулистая фигура сотрясается от смеха.
