Пейзаж без человеческих фигур скучен, и сейчас мой карандаш, вернее, перо, оживит ими нарисованную на полотне картину. По склону цветущего холма, на котором я сидел, медленно поднималась молодая красивая дама. Она была без шляпы. Румяные щеки и смоляно-черные кудри выдавали в ней Мину Лори. На руках она несла ребенка, второй – Эрнест Фицартур – бежал впереди нее. Они тоже были без головных уборов; кудри плясали на ветру, ангельские личики раскраснелись от удовольствия и от свежего воздуха. Эрнест первым выбрался наверх и тут же распростерся под дерновой стеной.
– Скорей, Мина, скорей! – воскликнул он. – Отсюда я вижу дорогу, только папенька еще не едет. Там много людей и лошадей, и кареты есть, и все они маленькие, как точечки, но папеньку я бы сразу узнал по плюмажу, а его пока не видно.
Мина вскоре поднялась на его наблюдательный пост. Она села на траву и усадила рядом маленькое кареглазое существо, которое до того несла на руках. Дитя прижалось щечкой к атласному платью Мины и подняло на нее живой выразительный взгляд, говоривший красноречивее любых слов.
– Эмили ждет маменьку, – сказал Фицартур. – Мина, почему она не выходит, ведь утро такое чудесное! Она бы успела до папенькиного приезда вдоволь нагуляться по парку с Харриет и Бланш.
– Она в часовне, милорд, – отвечала мисс Лори, – и ее фрейлины тоже. Думаю, она закончит молитвы и сразу выйдет на лужайку.
– Отец Гонсальви заставляет ее слишком много молиться, – продолжал Эрнест. – Я не хочу быть католиком, и папенька говорит, мне и не надо. А вот Эмили будет, ей придется всякий вечер читать молитвы по четкам и каждую неделю ходить к исповеди. Я ненавижу исповедь больше всего на свете! Если отец Гонсальви велит мне перечислить мои грехи, я лучше откушу себе язык, чем отвечу. А ты, Мина?
Мисс Лори улыбнулась.
– Отец Гонсальви хороший человек, милорд, – сказала она, – но я не его веры, так что вряд ли соглашусь преклонить перед ним колени в исповедальне.
– Правильно, Мина! А ты знаешь, что Заморна велел ему не приставать к тебе, чтобы ты поверила в мощи и святую воду?
Мина покраснела.
– Неужто герцог говорил обо мне, неужто счел достойным своего внимания… – Она осеклась.
– Да, да, – с наивной простотой отвечал Эрнест. – Заморна очень тебя любит. Судя по тому, какая ты печальная, Мина, ты так не думаешь, но это правда. Ты была в комнате и зачем-то вышла, а он взглянул на Гонсальви очень сурово и сказал: «Святой отец, вот овечка, которую не удастся привести в стадо единственно правильной веры. Сударь, Мина Лори моя. Посему учтите: она не может быть прихожанкой вашей матери-церкви. Ясно?» – и маменькин духовник улыбнулся в своей обычной вкрадчивой манере и низко поклонился, но потом я видел, как он украдкой закусил губу, а это у него верный признак гнева.
Мина не ответила. Ее мысли, судя по всему, унеслись прочь от болтовни маленького утешителя к другим, давним воспоминаниям, и на миг прекрасные черты осветились счастьем. Как трогательны были эти мгновения тишины! Все заливал солнечный свет, слышалось лишь журчание скрытого в траве ручейка, песнь незримого жаворонка в эфире да шелест листвы из долины, где деревья вкруг палладианской виллы качали ветками на ветру.
Эрнест заговорил снова.
– Мина, – сказал он, – говорят, что Заморна в мои годы был в точности как я. Ты не думаешь, что я в его годы стану как он?
– Конечно, милорд, и умом, и телом.
– Тогда, Мина, не грусти больше, потому что я торжественно обещаю на тебе жениться.
Мисс Лори вздрогнула и взглянула на него удивленно.
– О чем ты, малыш? – проговорила она с натужным смешком.
– О том, – серьезно отвечал мальчик, – что ты хочешь быть женою Заморны, а значит, если я стану как Заморна, то буду не хуже его, и если он на тебе не женится, то женюсь я.
– Глупости, малыш. Умоляю вас, милорд Равенсвуд, не надо об этом больше. Вы сами не понимаете, что говорите, и только расстраиваете меня еще сильнее.
– Нет, – настаивал Эрнест. – Я твердо решил, что ты станешь графиней Равенсвуд и мы поселимся в замке Оронсей, потому что ты же знаешь, через двадцать лет он будет моим, и я уверен, тебе там понравится. Замок стоит на озере, а вокруг горы, куда выше здешних, некоторые зимой черные, летом – лиловые, а на некоторых растут высокие деревья, называются – сосны. Комнаты в Оронсее не такие, как здесь, на вилле Доуро. Там нет мраморных потолков и стен и таких светлых окон. Когда входишь, залы как будто смотрят на тебя неприветливо, а в галерее висят портреты мужчин в доспехах и женщин в кринолинах, очень мрачные, но бояться их не надо. Они ничего плохого сделать не могут, они просто нарисованные. А еще есть комнаты в западном крыле, там лица на портретах молодые и красивые, а рамы у картин сплошь золоченые, и все завешано бархатом, и окна выходят на замковую эспланаду. И ты, Мина, будешь сидеть со мною в нише окна – они там глубокие-глубокие, а стены толстые и прочные, как скала, – и в ненастные дни мы будем смотреть, как облака клубятся над Бен-Карнахом, окутывая его вершину туманом и дождем, и слушать далекий рокот у обрывов Ардерини. Когда он раздается, это значит, что будет гроза, и скоро ты увидишь, как гнутся от ветра деревья в долине Глен-Авон и белая пена вскипает внизу, а волны озера Лох-Сунарт разом устремляются к подножию замка. Я так люблю на это смотреть, и ты тоже полюбишь, я уверен! Стань хозяйкой Равенсвуда! Пожалуйста, Мина! Ты и представить не можешь, как я тебя люблю!
– Вовремя начинаешь, мой мальчик, – произнес голос рядом со мной, и в тот же миг кто-то крепкой рукой уперся в мое плечо, перемахнул через восьмифутовую стену и приземлился на лужайке перед Миной. То был Заморна. Он прошел через поля той же тропинкою, что и я; увлеченный словами Фицартура, я не заметил, как подошел его отец. Мисс Лори встала; она совсем не выглядела смущенной или взволнованной. Эрнест с возгласом радости запрыгнул отцу на руки.
– Откуда вы пришли, папенька? – спросил он. – Мы здесь сидим, чтобы вас заранее увидеть. Я думал, что узнаю вас на дороге по плюмажу, а вот не заметил.
– «А вот не заметил»! Немудрено, сударь, ты ведь осыпал вопросами эту черноокую леди. И как же она приняла твое предложение руки, сердца и графского титула? Вижу, что не покраснела, – дурной знак.
– Я не предлагал ей руку, сердце и графский титул, папенька, только сказал, что женюсь на ней через двадцать лет.
– Ну-ну, слишком вяло для такого раннего ухаживания! Надо было назначить свадьбу на завтра, чтобы отец Гонсальви связал вас самыми крепкими узами, какие знает наша святая церковь. Помни, Эдвард, в любви удачлив тот, кто смел.
– Да, я помню. Я помню все, что вы мне говорили, папенька, и при всяком случае повторяю.
