Глостер знал: отец Ингильрам люто ненавидит нынешнего епископа и, поскольку между Уорвиком и королем Эдуардом воспылала вражда, лелеет надежду на его смещение. Между тем Эдуард ничего не имел против Джорджа Невиля, который доказал ему свою верность, обвенчав с Элизабет Грэй. К тому же Джордж Невиль состоял в переписке с его святейшеством папой Павлом II, и это послужило доводом в пользу того, чтобы брат злейшего врага короля остался в епископской должности.
Достопочтенному Ингильраму ничего не оставалось, как вновь окунуться в бездну порока, но, и греша, он не терял надежды на то, что когда-нибудь обстоятельства изменятся.
Аббат Ингильрам был человеком крайне изнеженным. Его объемистый живот скрывала шелковая сутана, отороченная драгоценным мехом и вышитая мелкими жемчужинами, а толстые, волосатые, беспрерывно шевелящиеся пальцы были унизаны перстнями, стоимость которых составляла половину графства.
Монашеский капюшон, закрепленный под жирным подбородком застежками из чистого золота, был откинут, и открывал круглую, как костяной шар, голову с венчиком черных, зачесанных на лоб волос и свежевыбритой тонзурой. Мягкое, чересчур мягкое на первый взгляд лицо, казалось простоватым и исполненным добродушия, но, приглядевшись по внимательнее, можно было заметить, что заплывшие жиром, по-медвежьи зеленоватые глазки аббата проницательны и лукавы.
Сейчас они напряженно пытались прочесть на лице могущественного брата короля, с чем он пожаловал в аббатство, ибо сей молодой горбатый герцог никогда ничего не предпринимал без дальней цели.
Тем временем подали обед. Ингильрам постарался угодить гостю, и теперь перед проголодавшимся Ричардом возвышался большой румяный пирог с олениной, компанию которому составили тушеные фазаны, рябчики в миндальном молоке, всевозможные паштеты и мягкие белые сыры с тмином. В высоких графинах плескалось превосходное вино.
Герцог пригласил аббата разделить трапезу и, энергично жуя, повел разговор издалека. Об установившейся наконец-то погоде, о здоровье короля Эдуарда, о делах аббатства, о голоде, угрожавшем провинции.
Ингильрам сначала ел понемногу и помалкивал, следя за важным гостем. Он знал, что за напускной оживленностью герцога кроется нечто, заставившее его покинуть Йорк и явиться в аббатство. Однако отец Ингильрам был слаб: еда и питье кружили ему голову, и в конце концов он распустил пояс и принялся уплетать за обе щеки, вытирая руки о скатерть и болтая с герцогом о делах.
– Вы говорили о голоде? Клянусь Господом нашим, это так. Толпы оборванцев отираются вокруг монастыря, клянча подаяние. Из благочестивых побуждений я творю милостыню, но вовсе не обязан кормить и поить всех бездельников, которые не сумели позаботиться о себе с осени.
Аббатство? Наши амбары полны. Мои монахи не бездельничают: солонина, вино, мука – всего в изобилии. Обновлена церковь, починены крыши, построен новый подъемный мост. Ах, ваша милость! При таком опыте под моей рукой мог бы процветать не только монастырь, но и целая епархия.
Глостер деликатно ушел от обсуждения этого вопроса, однако аббат снова и снова гнул свое.
– Как могло случиться, что родной брат злейшего врага государя значится его духовным наставником и епископом Йорка?! Поистине, люди порой не ведают, что творят. За что ни возьмется Невиль, все идет прахом. Расходы, – Господи, какие расходы! Ехеmpi gratia[17] куда девались средства, предназначенные на приюты для сирот? Я скажу вам. На пополнение епископской библиотеки. А пожертвования на больницы для бедных?
– Ваше преподобие, – мягко перебил Глостер. – Но ведь и вы доброхотные даяния прихожан не всегда расходуете по назначению.
Ричард сделал жест, как бы обводящий покои. Аббат отложил крылышко фазана и с оскорбленным видом выпрямился в кресле.
– Клянусь Крестом, в который верю, эти траты необходимы для поддержания престижа аббатства. Paryo сопtonus[18] – вот мой девиз. Церкви же нужно процветание, дабы чернь, чувствуя свое ничтожество, склонялась пред нею.
– Не думаю, что черни случалось толпиться в этом покое, – с улыбкой заметил Глостер. – Однако, святой отец, я привез с собой бумагу, в которой записаны мои пожертвования в пользу монастыря. Взгляните на нее и скажите, заслужил ли я этими ничтожными подношениями милость нашей святой матери-церкви и вправе ли именоваться ее смиренным сыном?
Ингильрам пробежал глазами перечень пожертвований, и лицо его расплылось.
– И я, и мои монахи готовы до скончания веков поминать вас в своих молитвах, ваша милость.
Тем не менее, он ждал. Пришло время, и герцог готовился сообщить, чего ради он явился в аббатство.
Ричард встал и, прихрамывая, прошелся по комнате. Аббат последовал за ним. Сквозь мутноватые стекла полукруглого окна было видно, что солнце уже высоко поднялось над лесом. Не оборачиваясь, Ричард спросил:
– Как вы думаете, досточтимый отец, что привело меня в Киркхейм?
Настоятель пожал плечами.
– Человек несовершенен. Как узнать, что творится в душе другого, пока тот не разомкнет свои уста?
– Аминь. Великолепно сказано, отец Ингильрам. Однако от вас у меня секретов нет. Я прибыл сюда ради малютки Невиль.
Он обернулся. Аббат какое-то время растерянно смотрел. на него, затем судорожно сглотнул.
– Я бы мог догадаться. Ричард усмехнулся:
– Так как она поживает? Все так же varium et mutabile?[19]
– Как сказать…
Аббат замялся. Ричард ухмыльнулся и похлопал ладонью по столешнице.
– Если судить по вашему ответу, преподобный отец, вы ничего не можете к этому добавить. Ингильрам не стал упорствовать.
– Мой грех. Пока леди Анна была невестой короля Эдуарда, я уделял ей немало внимания. Но потом… Видите ли, у племянницы епископа Невиля ужасающий характер. Так что, когда государь – да благословит Господь священную особу его величества – на свое счастье обвенчался с леди Элизабет Грей, я прекратил посещения женской обители и более не виделся с леди Анной. Но она по-прежнему живет в аббатстве и, судя по всему, вполне готова принять постриг. По крайней мере, мать Бриджит предлагала ей отрешиться от мира и посвятить себя небесам. Однако… ваша светлость, вам, пожалуй, следует поговорить об этом с самой настоятельницей.
– Что ж, отведите меня к ней.
Они вышли на широкий монастырский двор. Мимо сновали монахи в капюшонах, пощелкивая четками и бормоча молитвы. Солнце светило по-весеннему, небо отражалось в глубоких лужах. Под навесами темнели аккуратно сложенные поленницы. Двое монахов-трудников в подоткнутых до колен подрясниках возились у свинарника, и ноздри Ричарда защекотал крепкий навозный дух.
