сосредоточиться, это на том, как моя грудь наполняется паникой.
Он уезжает?
Страх сжимает челюсти, вцепляется в мое сердце и пожирает то немногое, что осталось. Его острые зубы рвут и грызут едва бьющийся орган.
Страх — голодный зверь, как бы часто вы его ни кормили.
На другой стороне лужайки Стивен борется с несколькими офицерами, сопротивляясь им, когда они пытаются подтолкнуть его к открытой полицейской машине. Наручники застегнуты у него за спиной, а грязно-светлые волосы растрепаны и колышутся.
Слезы застилают глаза, скатываются по щекам и щекочут подбородок. Именно так выглядели его волосы в те ночи, когда он оставался со мной.
Мы вдвоем на тонком пожелтевшем матрасе, задвинутом в угол подвала. Я кожей чувствовала каждый ровный вздох его теплого рта, когда он опускал голову мне на грудь. Мои ладони помнят мягкость его волос, а пальцы жаждут шелковистых прядей.
Часами мы лежали так, глядя на мои рисунки углем, которые он разрешил мне приклеить к стене, и говорили о том, как прошел его день, пока он наконец не засыпал. В те минуты одиночества, когда не было произнесено ни слова, все казалось нормальным.
Не было ни боли, ни печали. Только мы.
Я была его. А он был моим.
— Коралина…
Мое тело двигается почти инстинктивно. Вырвавшись из рук, держащих меня, я, спотыкаясь, иду вперед. Мои хрупкие ноги шатаются подо мной, с трудом удерживая мой вес. Я двигаюсь по траве неуверенно, вяло, быстрее, чем ожидалось, пока не перехожу на уверенный бег.
Травинки задевают мои ноги. Ветер обдувает мои спутанные волосы, и я чувствую, как они колышутся у меня за спиной.
— Стивен! — кричу я. Сила моего крика разрывает и без того нежное горло, но я не могу заставить себя не обращать внимания на боль.
Мой голос привлекает его внимание, он поворачивает голову в мою сторону, нахмурив брови, пока ищет меня взглядом. С этого расстояния я замечаю его голубые глаза, суровые и всевидящие. Порывы ветра срывают с моего плеча испачканную белую рубашку, обнажая старую повязку.
Его суровый взгляд мгновенно смягчается, когда он находит меня, лицо расслабляется, а глаза опускаются вниз. Мой желудок сжимается, и мои следующие движения застают офицеров рядом с ним врасплох настолько, что они это позволяют.
Я бросаюсь к нему.
Обвивая руками его шею, я прячу лицо у него на груди. Звук захлопывающейся дверцы машины, когда он прислоняется к ней спиной, отдается глухим эхом. Меня окутывает запах дерева и специй.
Мое тело прижимается к нему так же сильно, как и моя душа. Он — мое притяжение. Моя земля, солнце и луна. Мой слух уже неизвестно сколько времени не слышал другого голоса. Я не чувствовала других прикосновений и не вдыхала воздух, которого он меня лишал.
Я едва помню свою жизнь без него. Мое собственное имя — чужое слово.
Стивен Синклер — мой дом. Мои запястья болят от его цепей, которые держали меня в безопасности. Его руки кормили меня, его поцелуй одновременно ломал и исцелял. Никто другой никогда не мог любить меня.
Только он.
— Не оставляй меня, — рыдаю я в его рубашку, впиваясь руками в его тело и притягивая его ближе. — Пожалуйста, ты обещал. Ты обещал, что никогда меня не бросишь. Я была хорошей.
Его вздох касается моей щеки. Ощущение его губ, прижавшихся к моей голове, заставляет меня еще сильнее утонуть в его нежных прикосновениях. Его голос звучит в моем ухе, успокаивая мой страх.
— Цирцея, моя милая девочка, — шепчет он. — Мы сможем вернуться, только если ты скажешь им правду. Скажи им, что я не держал тебя там. Ты хотела остаться со мной. Скажи им, и я никогда не оставлю тебя.
Цирцея.
Только Цирцея.
Полицейские, застывшие в шоке от моей вспышки, теперь снова пришли в движение. Они быстро хватают меня, с силой оттаскивая мои руки от него, но я отказываюсь отпускать их.
— Я… — рыдания заглушают мои слова, дрожь невыносима для моих хрупких костей. — Мне страшно, Стивен. Куда они меня везут? Ты не можешь уйти, пожалуйста!
Отстранение от его тела становится резким, тепло тут же сменяется горьким холодом покинутости. Меня обхватывают и тащат назад, но я продолжаю бороться. Ногти царапают и царапают, я кричу о нем.
Мы не можем быть врозь. Я не могу позволить ему оставить меня.
Неужели они не понимают? Неужели они не видят?
Он любит меня. Я люблю его.
Я плачу, я плачу, я плачу.
Я рыдаю до тех пор, пока не перестают капать слезы, пока все, что я могу делать, — это сухо дышать и трястись. Слезы захлестывают меня, пока глаза не закрываются, и все, что я слышу, — это его прощальные слова, когда он отстраняется от меня.
Последние слова, которые он сказал мне.
— Ты моя, и я вернусь за тобой, Цирцея. Я всегда буду возвращаться к тебе. Ты принадлежишь только мне.
Кто-то задевает меня плечом, проходя мимо, и я моргаю. Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, где я и что делаю. Шум голосов наполняет мои уши, и я переключаю свое внимание на людей, заполняющих мою студию, которую я превратила в выставочную витрину по этому случаю. Я моргаю сквозь туман, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь ощутить под собой почву моего настоящего.
Сосредотачиваюсь на шуме голосов, смешивающихся в моих ушах, на телах, движущихся по моей студии, выставленной для их удовольствия. Я чувствую, как все начинания преподносятся на серебряных тарелках.
Я в порядке. Его здесь нет. Я в порядке.
То сообщение, которое я получила на днях, усложнило мою нынешнюю жизнь. Мои ночные кошмары стали еще хуже, и вернулись воспоминания, возникающие из воздуха.
То немногое, что я успела сделать за последние два года, улетучилось. Унесло ветром. Одно сообщение от кого-то с тупым розыгрышем, и я снова расхожусь по швам, разрываясь на части и вынимая внутренности кровоточащими руками.
Я стою здесь, в этой комнате, полной людей, позволяя им восхищаться моей работой, позволяя им восхищаться мной, задаваясь вопросом, видят ли они в глубине души позор. Видят ли они, насколько я слаба, насколько глупой я себя чувствую из-за того, что влюбилась в своего похитителя.
Эти люди, которые пишут статьи, размышляя о том, что произошло, и выпрашивают слишком много интервью, осуждают меня. Как будто они знают, каково это было, как будто они могли бы выдержать и две секунды той пытки, которую я перенесла.
Никто из них не знает, что нужно было сделать, чтобы выжить. Что сделало мое
