Глава 13. Илья
Больница именно такая, какой я её представлял. Лабиринты глухих коридоров, бесконечные ленты покрашенных в светлое стен. Похожие двери с табличками сбоку. «Палата 15», на трёх языках.
Нас приняли сразу. Отцовский приятель сдержал обещание, выделил место и оформил наш случай как благотворительность. Мне лишь осталось ему доплатить за лекарства, уход и заботу. За заботу - особенно щедро! Хотя он не брал. Но я оставил свой маленький «взнос» на развитие клиники в анкете Никиты. Он значится там под фамилией матери. Я же - всего лишь отец.
Палата просторная, светлая. Кремовый тон усмиряет волнение. Жалюзи вторят палитре, скрывая большое окно. Снежана сперва удивлялась контрасту погодных условий. Мы прилетели из ярой зимы в настоящее лето. Правда, с собой привезли непогоду и дождь.
- Я никогда не была в загранице, - смеялась она, и смотрела на мир так восторженно и вдохновенно.
«За границей», - хотел я поправить её, но не стал. Эта способность коверкать привычные фразы меня умиляла. С грамматикой Снежа не дружит, хотя очень хочет писать. За то у неё получается делать чудесные фото.
Я подарил ей смартфон с навороченной камерой. И она первым делом взялась делать снимки Никитки. Пыталась заснять и меня, но я воспротивился этому! С детства терпеть не могу фотографии. Они вызывают в моей голове аналогии с мёртвыми. Помню, мама любила показывать мне наших «деда и бабу», и всегда уповала на то, что без фото они бы давно уже умерли в наших сердцах...
Нас поселили раздельно. Точнее, Снежана с ребёнком осталась в больнице, как мама. А я теперь вынужден жить в прибольничном отеле. Что само по себе хорошо! Позволяет отвлечься. Тем более, я все дни напролёт провожу рядом с ними. Пару раз предлагал Снеже выйти развеяться. Но она ни в какую! Вцепилась в Никиту, как будто его отберут.
А его в самом деле забрали. Сперва - на анализы, после - на кучу различных осмотров, КТ, МРТ. Я каждый раз отвлекал её, как только мог. Мы гуляли по саду в пределах больницы. Он здесь прекрасен, как будто в Раю! Призывал её фотографировать всё: от цветов до скамеек. И даже сам пару раз ей позировал рядом с кустом.
Мы обедали в местной столовой. Которую проще назвать — ресторан. Здесь шведская кухня, огромнейший выбор меню. Я взял всего по чуть-чуть и с трудом уместил на тарелке. Снежана не ела, почти. Вынуждая меня, как ребёнка, кормить её с ложечки.
Когда наш хирург наконец объявил, что все показатели в норме. И операция будет с утра, то Снежана весь день провела рядом с сыном. Я приносил ей в палату еду. Накупил в магазине журналов. Нашёл музыкальный канал на ТВ. Но он не добавил нам радости.
Мне так хотелось остаться с ней на ночь. Но правила были тверды! И накануне ухода, уже дотянув до того, что меня прогнала медсестра, я прижался губами к ладоням Снежаны.
- Я рядом, лапуль, я с тобой, - прошептал, ощущая, как пальцы дрожат.
Она не ответила, только объяла ладонями щёки. Щетина уже отросла, я не брился с прилёта. Подняла, заставляя смотреть ей в глаза. Они говорили без слов. Выражали немыслимый страх, что теснился в груди.
Я чувствовал то же! Но только не мог объяснить это с помощью слов. Мы так и сидели, в молчании глядя друг другу в глаза. Обвиняя друг друга. Прощая.
Никитка уже мирно спал в своей детской кроватке. Точнее, уже не в своей, а в больничной. Он не знал, что ему предстоит! А наш диалог прервала медсестра. Что вторглась непрошеной гостей.
- I'm sorry I have to ask you to leave, (Простите, я вынуждена просить вас уйти), - сурово, но сдержанно выдала на чистом английском.
Благо, что доктор наш был полиглот. И Снежана могла изъясняться на русском.
- I'm sorry I'm leaving now, (Простите, уже ухожу), - ответил я бегло и поднялся с колен.
Снежана осталась сидеть на больничной кровати. Потерянный, жалкий ребёнок. С грузом вины на руках. Я чувствовал, каким непомерно большим был для неё этот груз. Я хотел разделить его с ней! Но не мог.
- Я на связи, - кивнул на смартфон, что остался на тумбочке.
Памяти в нём было много. Снежана забила её бесконечными снимками сына. И часть фотографий пришлось удалить.
Вдруг она резко вскочила. В два шага подбежав, буквально повисла на мне, зарыдала, уткнувшись в рубашку.
- Ну, лапочка, что ты, - я погладил её по спине. Хрупкой, совсем исхудавшей. Она после родов поправилась. Но сильно сдала, когда весть о болезни Никитки из разряда простых подозрений превратилась в диагноз.
- Не уходи, останься, - умоляла сквозь всхлипы.
Медсестра, что стояла в дверях, деликатно смотрела в сторонку.
- Excuse me, can I stay? (Простите, могу я остаться?), - обратился я к ней. И как мог, показал взглядом как мы нуждаемся в этом.
Дородная женщина с кожей слегка смугловатой. Приезжая, явно. Из дальних земель. Она улыбнулась с таким сожалением, что даже без слов я услышал: «Нельзя».
«Что за дебильные правила? Садист их придумал», - злился я, гладил Снежану по волосам. Те спутались, спрятались в маленький хвостик. Казалось, что этот порог лишит нас друг друга надолго. Но что я мог сделать тогда?
- Снежок, посмотри на меня, - мягко взял её за подбородок. И, увидев заплаканный взгляд, сообщил тихим тоном, - Всё будет хорошо. Я в соседнем здании. И приду по первому зову. Эти злые люди говорят, что мне нельзя здесь оставаться.
Я покосился на медсестру. Весь её облик твердил об обратном! Плотное тело едва умещалось в халат. И Снежана в ответ рассмеялась.
- Ну вот, так мне нравится больше, - я наклонился, поймал губами слезинку у неё со щеки.
- Ты колючий, - поморщилась Снежа и потянулась губами к губам...
Прошло много времени с тех самых пор, как я навещал её после того суицида. Но я буду помнить всегда её взгляд и бледность на фоне больничной постели. Это случилось, по-моему, также, на исходе зимы. За месяц до этого я написал ей всего лишь одно сообщение.
«Я не могу больше врать. Я женат. У меня есть двое детей. Я знаю, ты найдёшь того, кто полюбит тебя. Ты достойна лучшего», - я перечитывал несколько раз, пока не решился отправить. Мои отношения с ней, моя тяга, пугали меня. Я зашёл далеко, и предвидел расплату.
