Читаем без скачивания Серое небо асфальта - Альберт Родионов

Одноногий спасатель уверенно поддерживал, несмотря на собственную кажущуюся ущербность, двух двуногих с подогнувшимися коленями и отяжелевшими головами, особей.

— Я закрываюсь, сдавайте посуду! — зло вякнуло из окна ларька… но решило, что мало и добавило: — Ещё будете что-нибудь брать?.. а то честно… закроюсь! — Продавец немного подождала, и окошко громко хлопнуло, успев пропустить неоконченную фразу: — Забулдыги несча…

Витя облизнулся, посмотрел на загаженный стол, поменял ноги местами, отчего дружно звякнули под столом пустые бутылки, и снова облизнулся… Сушило… Его язык плотоядно облёк выпуклые, шершавые, сухо побелевшие образования, когда-то имевшие, носившие название губ, в том же понимании (пардон, молчу… попёрло…), но язык, молчи не молчи, был обязан трепыхаться там… внутри, тем более ему казалось, что этого от него ждут, и звук — естественное следствие — вышел:

— Вам что… Дмитрий… мои усы не нравятся?

— Да мне как-то пoхеру…

— Зря!

— Хм…

— Зря, потому что отражают…

— What?

— Хуёт… отражают состояние души… даже творчества, may be, — Виктор тоже перестал стесняться неудобочитаемой лексики, тем более кружка его опустела… — Я знавал одного… — бутылки снова звякнули под столом, а язык облизнул губы. — Он всегда говорил, что топчет горло своей песне модным дорогим башмаком, потому, как нет выхода… и так, мол, бездари заполонили… Поэтому его творчество рационально! — не удержавшись, он отпил из кружки Дмитрия… — Через пять лет, добившись некоторого утолщения кармана, он твёрдо уверовал, что все его испражнения — во славу мракобесия — как раз то, что сегодня называется классикой.

Я говорил ему: что классика — нечто большее, проверенное так сказать, на вшивость — временем, но он уже окаменел… при жизни и сдвинуть ортодокса с до — ре — ми — до — ре — до было невозможно; возможно было только поссориться! А кому это надо?

— Ну и при чём здесь творчество? — Дима недовольно посмотрел на свой ополовиненный Витей бокал, прочувствовав дрожь: он не был слишком брезгливым, но не слишком — был; дрожь навеялоо неизведанное отвращение — словно какой-то мужик засосал тебя в дёсна… Будучи естественной ориентации, Дима скривил физию и скукожился остальной физикой, но Витя этого не заметил, потому что вновь сел на своего лохмогривого пегаса и вещал, словно с экрана:

— Творчество — лицо! Посмотри, послушай… куда прёт демон и больше ничего не нужно знать — всё на лицо… лице, хоть блин положи, не скажешь, что масленица. Вот ты, к примеру, — он снова перешёл на "ты", — раскоординированный псих!

— Не понял… — промычал Дима, растерявшись… Когда-то он был боксёром, на уровне разрядов — не больше, и мысль влупить в "дыню" проскочила… но так… бегло… поэтому передумал.

— Все мы психи, мы — талантливые, творческие психи, шизофреники! — спохватился Виктор, заметив, что как ни как, но кружка пуста, а голова наоборот — полна всяким… Чем всяким, он не стал напрягаться и, не заметив злого присутствия на лице спонсора с увеличивающимися в размерах ушами, сплошь увешанными его лапшёй, продолжил… и довольно таки уверенно:

— Поймите правильно, без тараканов в голове не обойтись, это конечно дуст… — он кивнул на кружку, — но тем, кто переудосужился — помогает!

— Ты, всё-таки писатель?! — выдохнул Дима; он всё время ловил себя на мысли: будто Витя складно чешет, хоть и на грани, и в этот момент догадался, что его заставляет: терпеть, ждать, бухать, ОБЩАТЬСЯ! Догадался… сквозь вуаль сомнения — "а не пивко ли тут, не водочка?" — Какая на хрен разница — где сомнения, где творчество! — сказал он себе, вспомнив, что творчество сомнений не совсем осознанная для него сублимация, скорее даже в будущем, но… Что — но… тоже ускользнуло, поэтому потянулся за бокалом и нежно прикоснулся губами к последнему, самому верному другу, не сознавая, что меняет ориентацию, ведь бокал-то — мужского рода… хотя… кружка — женского. Блин!!!

Обругав себя за несостоятельность, то ли русского, то ли собственного языка, решил всё же послушать… а ради чего тогда он здесь? Ва-а-ще!

— Вот заметьте… мы часто говорим: "наконец"… Что мы имеем в виду? — Витя кислогубо покосился… — Отвечаю: мы имеем в виду… — кашель на время отсрочил определение, — …окончание действия! Но на самом деле мы пророчим… Люди искусства об этом знают всегда, вернее помнят… и боятся… но в простоте это мелькает, словно двадцать пятый кадр. По любым философским, метафизическим понятиям, конца, даже просто его определения, как такового не существует… Видите, многоточие следует… Есть только… вернее была ранее, в древности: административно — территориальная единица древнерусского города, называемая — Конец! А если отторгнуть, вырезать конец — что будет началом? — глаз Виктора мигнул одноразьем в своей полигамности. (Во я задвинул! Толстaя — Цербер словесности — порвёт! Уповаю лишь на собственное обаяние… Но знаю, что даю ей такой ХЛЕБ! Когда стану известным, "успешным"… ненавижу это слово, но боюсь, что отмстит — слово, поэтому плаксиво ною: разреши! ты свободно, Слово — я нет! Не могу, не имею права — знаю, но хочу здесь, сейчас! Уверен, что заслужу! Буду служить — верой и правдой, чёрт побери, эту земную правду, которую он давно побрал! Но он не виноват! Мы! Виноваты только мы в том, что он есть!.. И мы! И я!)

Я смотрел в глаза Виктора и удивлялся тому, что он ещё пытается разобраться в транцедентном… но в чём? ведь каким надо быть странным и упрямым, чтобы пытаться определить смысл!

"Бойся потерять себя в поисках смысла!" — подумал я, видя его расширенные алкоголем зрачки, начитанные Коэльё и Кастанедой, их веру в бескорыстность и уверенность в этой близкой, лежащей на поверхности, инфантильной правдочке. Согласен… легко увидеть близкую правду далёких и дальнюю — близких. Эту аксиому его начитанные глаза ещё не прошли, не пробежали даже взглядом, не заметили, когда трещали мозги и точились слезами глаза.

Ничего, он ещё не БИЧ!

Дай ему БОГ!..

* * *

Голова трещала… глаза жаловались гнойными выделениями… и привычно спрятавшись за второе лицо, снова он, отколупнул пальцами засохшие останки в уголках, попытавшись проморгатьсяґґ и застонал… Оглядевшись и удостоверившись, что валяется в собственной кровати, одетый и одинокий, он сморщил лоб вопросом…

— ???

Как попал домой, не помнил!

Подняться с постели оказалось не просто: тяжесть переливалась из одного полушария в другое, и возникал страх, что где-нибудь не выдержит и лопнет. Но всё верхнее подреберье выдержало, не лопнуло, только внизу могло прорвать… и он заторопился в туалет…

"Лило, лило, как из ведра и то и дело, спина потела… становилось легче тело…" — мыслил он почти стихами, не помня, где слышал подобное, но голове и ниже действительно становилось легче, словно что-то, всё же лишнее, переполнявшее, снижало уровень и падало вниз покидая страдающую оболочку.

Дверь туалета скрипнула и знакомая кудрявая шевелюра, плавно переходящая в чёрную, мелкими кольцами бороду, показалась в щели, беспардонно рассматривая напрягшегося на унитазе Дмитрия.

— Верёвку проглотил? — спросила голова, по эллински лапидарно.

— Закрой дверь! — гневно воскликнул Дима, удивляясь наглости древних.

— Сколько можно там сидеть? — предложение было составлено уже по-нашенски.

— Сколько захочу столько просижу, времени у меня просто навалом! — криво усмехнулся засевший.

— Ты говоришь, о времени, словно ОНО какая-то куча! — обиженно возразил голос из-за двери.

— Так тоже у нас говорят, иногда, без разницы!

— Ну так вылезай, мне сказали, что ты хотел меня видеть?

— Хотел, но когда — не определял!

— Почему?

— Потому, что нахожусь вне времени, а значит — свободен от него, для меня это — суть сущего! Я устал куда-либо спешить и отодвигаю время в сторону, чтобы пройти дальше… — Димка сам удивился тому, что ляпнул… но не очень, мыслящие останки купались в остатках спиртного и организм, пока ещё лживо, находился в ладу с самим собой.

За дверью раздался короткий смешок и гость проговорил:

— И чего я к тебе дураку хожу, может потому, что Бодхисаттва за тебя просит?! Но ему бы не понравилось, как ты говоришь о Времени! Время — понятие незыблемое! Это часы — идут, маятник двигается, человек… — само движение — его кровь, клетки, вся вселенная его микрокосма, планеты летят в своих системах, галактики перемещаются во вселенных, вселенные — родятся, живут, умирают, родятся снова… во Времени. Помнишь, у Канта — об идеальности пространства и времени, и ещё — о реальности понятия свобода?! Эти два учения он соединяет фундаментом звучащим так: "Понятие разума о безусловном, в целокупности всех подчинённых друг другу условий…" А? Каково? Но оставим средневекового Канта пока в покое… он, пожалуй, имел в виду нечто иное! А мы… Время облекло всё своей властью! Время — Бог всего сущего! Но если оно летит, предположим, то летит тоже во времени, словно северное сияние — разноцветным газовым шарфом — движется, извиваясь, в пространстве… если летит? — Демиург изучающее взглянул на Дмитрия… (тот, чуть приоткрыв рот, ждал ответа…) и, вздохнув, продолжил: — Конечно, летит, движется, ведь движение — жизнь, бытие! А, если прошлого нет? оно прошло, убежало, улетело вперёд, вместе со временем, оставив за собой… что же оставив, если ничего нет, и осталось только в памяти? — он опять посмотрел на внимательного слушателя, не совсем уверенный в его внимательности, ведь открытый рот не показатель.