последние слова поэта. – Капиталисты это и есть самые настоящие неодикари. Если чванливые феодалы, правящие в докапиталистический период, несмотря на всю их надменность и жестокость, являют собой отрицание варварства, порой доведённое до абсурда… тем не менее, у них есть твёрдая, пусть и примитивная, мораль, понятие чести, рыцарские кодексы и обеты… то буржуазия олицетворяет отрицание всей этой романтики. Хотя… – Иешуа запнулся, – пожалуй, «олицетворяет» – не самое удачное слово… Оно, всё же, производное от слова «лицо»… – он сделал жест рукой, щёлкнув «кисточкой», и закончил: – Буржуазия это – морда дикаря, получившего образование, хорошо одетого, сытого, имеющего власть.
– Точное определение, – заметила тогда Джейн, и подошедшие следом за Иешуа Елена с Гаем поддержали её согласными кивками (жест согласия и одобрения у людей).
– А как же наёмные работники? – задал вопрос Зихт.
Взгляды собравшихся обратились к нему.
– Если буржуазия нравственно как бы отрицает знать феодалов, а те, надо полагать, исторически выступают противоположностью рабовладельцев, то и наёмные рабочие должны, в нравственном смысле, быть отрицанием буржуазии…
– …но они не отрицают, – закончил за него Иешуа.
– Да.
– И не должны. Пока не станут правящим классом.
Зихт вопросительно посмотрел на человека и тот объяснил:
– Всё дело в гегемонии. В том, какой класс является классом-гегемоном. Общество, в котором правят уроды – уродливое общество… и оно будет оставаться таковым до тех пор, пока уроды будут оставаться у руля. Крепостные крестьяне вряд ли были нравственнее своих феодалов, как и рабы вряд ли превосходили в благочестии своих господ…
– Некоторые даже мечтали сами стать рабовладельцами и иметь своих рабов… – добавила Елена.
– Так и есть, – согласился с замечанием женщины Иешуа. – Так и есть. А крепостные и слуги мечтали о дворянстве… И история Земли, насколько мне известно, знает такие примеры, когда становились… – (Он посмотрел на Гая и тот согласно кивнул) – Так что, ничего нет удивительного в том, что наиболее слабые, полностью подчинившиеся гегемонии буржуазии наёмные рабочие мечтают стать капиталистами, чтобы самим эксплуатировать других. В этом и состоит суть гегемонии – в подчинении образа мысли. Раб должен считать себя рабом и втайне мечтать о господстве. Наёмный раб должен усвоить принятую в капиталистическом обществе – в обществе гегемонии капиталистов – парадигму: нанимай или нанимайся.
В тот вечер я мало говорил и больше слушал. Моё сердце разрывалось от грусти. Мне не хотелось покидать корабль-обитель людей, и одновременно я чувствовал сильное желание вернуться на Шхакабб. Мне хотелось поскорее увидеть Щелистый Хребет сверху. После тюрьмы я быстро привык к нашему лагерю в горах, – руины старой шахты стали мне домом. Думаю, это потому, что дом – это место, где ты не один, где рядом с тобой твоя семья, твои близкие. Зихт, Аша и пришелец Иешуа стали моей семьей, как и другие, что присоединились к нам позже. Что же до «Потёмкина», то и это удивительное место, за те немногие дни, что мы провели в нём, стало как бы домом всем нам. Не «новым домом», нет (ни я, ни Зихт с Ашей, в них я уверен, ни за что бы не остались там, не покинули наш Шхакабб, даже если бы нам это предложили), но «домом» духовным (простите за поповское слово), так как на примере «Потёмкина» мы увидели будущее нашего мира – то будущее, о котором веками грезили наши утописты, о котором мечтают анархисты и социалисты, и за которое сражаемся мы, коммунисты, и наши товарищи.
Было уже поздно, когда мы вернулись под купол. Аша с Зихтом разошлись по комнатам, а я вышел из дома, чтобы посмотреть на скопления огней в поселениях на другой стороне мира. Это не было похоже на привычное звёздное небо; ничто на планете не могло походить на это удивительное зрелище. Представьте себе изогнутое аркой море у вас над головой… Не получается? Вот и у меня тоже. Это можно видеть, но, чтобы представлять это… для этого нужно быть художником. А я не художник; я лишь бывший школьный учитель. И партизан. Я могу сражаться… и немного писать. Но описание корабля-мира даётся мне тяжело. Это нужно видеть своими глазами. И, поверьте мне, это впечатляет.
Постояв немного снаружи, я вернулся в дом за дыхательным аппаратом и, надев его, вышел обратно. Пройдя через шлюз, я оказался снаружи. Мне захотелось прогуляться в окрестностях, пройтись по устеленным брусчаткой улицам Лондона.
Наш купол располагался на окраине городка. От него до ближайшей улицы было около двух стадиев, если идти напрямик через небольшую рощу, и я пошёл, выбрав одну из тропинок.
Оказавшись на улице, я двинулся по тротуару вдоль причудливых каменных зданий. Одинокие прохожие приветствовали меня вежливыми жестами и проходили мимо. Никто не пытался со мной заговаривать или как-то докучать мне. Рядом летела машина, вроде тех, что использовал Иешуа при моём побеге из тюрьмы. Как нам объяснили наши сопровождающие, машины эти нужны были вовсе не для слежки за нами и, тем более, не для охраны (мир людей абсолютно безопасен; в их обществе нет полиции или спецслужб); они служили для коммуникации; точно такие же устройства имелись и у некоторых людей, – тех, кто, по каким-то соображениям не использовали импланты – вживляемые в тела людей устройства. Я прошёл до конца улицы и свернул на перекресте на другую, когда устройство подлетело ближе и сообщило о вызове. Я остановился в тени ажурного навеса над входом в одно из зданий и подтвердил, что готов ответить. Рядом появилось полупрозрачное изображение лица Иешуа.
– Я не помешал? – спросил Иешуа.
– Нет, конечно. Я тут гуляю по ночным улицам.
– Знаю, – Иешуа улыбнулся. – Видел тебя только что, вот и решил спросить: ты не против компании?
– Нет, конечно.
– Отлично. Только я не один…
Я сказал ему, что с радостью познакомлюсь с его товарищем и он, улыбнувшись ещё шире, отключился. Вскоре, буквально через минуту, из-за поворота показалось странное транспортное средство: архаичная кабинка на больших тонких колёсах со спицами, чем-то отдалённо похожее на тот самый навес, под которым я всё ещё оставался стоять.
– Что это? – спросил я, едва кабинка подъехала и открылась дверь, из которой выглянул Иешуа, облачённый в какие-то, как мне показалось, архаичные одежды.
– Карета, – ответил человек. – Раньше такие штуки запрягали лошадьми… Это такие тягловые животные… На каретах разъезжала всякая знать: титулованные особы, богачи и ранняя буржуазия.
Он спрыгнул на тротуар и помог спуститься товарищу, оказавшейся женщиной.
– Здравствуй! – сказала женщина. На ней был обруч-переводчик, как у Иешуа.
– Здравствуй! – ответил я.
Женщина была одета подстать
