Читаем без скачивания Превращенная в мужчину - Ганс Эверс

— Правда ли то, что говорит старуха?

Эндри подтвердила.

— Когда это случилось?

— В конце июня, — призналась она.

— Скажи правду, — настаивала графиня.

Эндри хорошо заметила, как дрожал ее голос. Она поняла смысл вопроса: если это случилось раньше, в марте или в апреле, причиной мог быть Ян.

Она отрицательно покачала головой и сказала безучастно:

— Это — правда. Случилось в конце июня.

Бабушка вздохнула, тяжело и глубоко, словно похоронила последнюю надежду. Помолчала несколько минут и сказала ровным голосом:

— Еще одни вопрос — и ты можешь идти. Кто это был?

Эндри знала, что она спросит ее об этом. Она подготовилась рассказать все, что случилось, ничего не скрывая. А теперь вдруг точно язык у нее отнялся: не могла произнести ни одного слова.

Бабушка поняла ее состояние. Дала ей время. Через несколько минут снова спросила:

— Это был кто-нибудь из Клеве?

Эндри отрицательно покачала головой.

— Кто-нибудь из служащих в Войланде?

Графиня поднялась, и голос ее звучал угрожающе:

— Кто же это был?

Эндри все молчала. Тогда бабушка подошла к ней совсем близко:

— Я хочу это знать и буду знать! Кто это?

— Я не могу этого сказать, — прошептала Эндри.

Графиня засмеялась.

— Принеси мою плеть, — крикнула она Гриетт. — И крепкую веревку.

Затем она снова обернулась к внучке:

— У тебя есть еще время, пока она вернется, подумай хорошенько.

Эндри не сдвинулась с места. Наконец она произнесла:

— Я напишу.

Бабушка с горячностью согласилась:

— Сделай это!

Эндри подошла к ночному столику, взяла карандаш.

Старуха вернулась.

— Написала?

— Нет, — ответила Эндри.

— И ты не хочешь сказать? — крикнула графиня.

Снова безнадежное:

— Нет!

Последовал приказ:

— Раздевайся!

Эндри повиновалась. Медленно, вещь за вещью, она сняла с себя все. Ее не торопили. Шли минуты за минутами. Она должна была сказать только одно словечко: «Бартель!» — и была бы избавлена от позора.

Но ее губы оставались немыми.

Бабушка взяла бельевую веревку и привязала девушку к колонкам кровати. Сзади нее послышались всхлипывания старой Гриетт.

— Выйди! — приказала бабушка.

Когда дверь закрылась, бабушка взяла в руки плеть.

— Скажи, кто это был?

Но в ее голосе на этот раз слышался уже не приказ, а горячая, молящая просьба.

Никакого ответа. Графиня со стоном упала на постель.

— Скажи, Эндри, прошу тебя, скажи! — шептала она.

Ни слова, ни слова…

Тогда она вскочила, плеть свистнула по воздуху и выжгла пылающую полосу на голой спине от плеча до бедер. Эндри закричала.

Графиня остановилась, занесла плеть над ее лицом.

— Ты уже кричишь? — озлобленно крикнула она, — плетка откроет тебе рот!

Снова голос ее упал, прозвучал мягко и моляще:

— Скажи же, Эндри, избавь и меня, и себя!

Эндри тяжело вздохнула, борясь с собой. Но не могла сказать. Легче откусить себе язык, чем выговорить это позорное слово: Бартель.

И графиня начала ее стегать, удар за ударом, без жалости.

Эндри съежилась, вертелась, сопротивлялась. Плеть шипела по воздуху, жгла и резала ее тело, всюду, куда попадала, от икр и до шеи. Все чаще и чаще, скорее и скорее. Но она уже не кричала — прикусила себе губы, чтобы не сказать ни слова.

Графиня была вне себя. Это сопротивление безмерно возбуждало ее — она должна была его сломить! Она уже стегала изо всей силы, не разбирая, без цели, куда попало — по грудям, даже по лицу.

Эндри стонала и всхлипывала, а затем просто кричала без удержу.

— Только покричи, — говорила ей бабушка. — Созови всю прислугу, чтобы та во дворе слушала твой концерт. Вой, музыкант, я буду отбивать такт.

И, как сумасшедшая, хлестала ее плетью.

Эндри уже не кричала, а только стонала. Она упала на колени, вдоль столбов кровати висели ее руки. В голове пело — как жаворонок. Высоко в воздух поднялись милые птички, а она — она бросила на них соколов. Хищники летали, били жаворонков острыми когтями. И относили их назад: мертвые и разорванные птички лежали у нее на руке. Еще совсем теплые.

Графиня остановилась, наклонилась к ней.

— Скажешь? — прошептала она. — Кто?

— Поющие, скачущие львиные жолудки! — шептали безумные губы Эндри.

Бабушка отбросила плеть и тяжело опустилась в кресло. Затем снова вскочила:

— Гриетт! — закричала она. — Гриетт!

И вышла из комнаты тяжелым, волочащимся шагом.

Много дней Эндри пролежала в постели. Старая Гриетт ухаживала за ней, шлепала, прихрамывая, вокруг нее. Кроме Гриетт, никто к ней не заходил.

Затем Эндри встала, но она не должна была никуда выходить из своей комнаты. Гриетт приносила ей еду. У старухи в связке ключей у пояса был ключ, которым она открывала и замыкала ее комнату. Это была единственная связь Эндри с внешним миром.

Все чаще Эндри спрашивала, не приехал ли кузен.

Она этого и боялась и желала: с ним она могла бы поговорить, могла бы ему все рассказать. Возможность стать его невестой и женой потеряна, конечно, навеки, но она могла бы остаться подругой его игр, его сестрой. Она нуждалась в помощи — он бы ей не отказал.

Ян не приехал.

Она спросила о бабушке.

— Уехала!..

Эндри стояла у своего окна за занавеской, когда во двор въехал экипаж графини. Теперь наконец решится, что с ней будет.

На другой день, очень рано утром, вошла старая Гриетт, разбудила ее, принесла два чемодана и уложила вещи. Эндри ни о чем не спрашивала, встала и оделась.

Они уедут, больше Гриетт ничего не знает. Таков приказ графини.

Они спустились с лестницы, сели в закрытый экипаж, которым правил Юпп. Поехали двором, через ворота замка. Тут было последнее, что она видела в Войланде: бронзовые олени на замковом мосту.

Карета поехала в Клеве и подкатила прямо к вокзалу. Билеты уже были у Гриетт. Молча простился с Эндри старый кучер. Она заметила, что он охотно бы с ней заговорил, но не смел: ему был отдан приказ.

Они направились в Голландию. Один час, за ним — другой. Прибыли в Цутфен. Это было уже в конце октября.

Приятный домик, и в нем очень чисто. Эндри получила красивую комнату, а рядом, в другой, поместилась Гриетт. Встретила их госпожа Стробаккер-Меврув, обладательница королевского диплома, практикующая акушерка. Это была толстенькая, кругленькая и здоровая женщина со щеками, как красные яблоки. Она привыкла к таким гостям, которые должны были потихоньку скрыться на несколько месяцев, и считала это самой естественной вещью на свете. Она тотчас же настояла на основательном осмотре. Установила, что все в порядке и Эндри в свое время без всякого труда принесет на свет здорового младенца. Ей нечего бояться. Во всем этом нет ничего особенного — такие вещи, Господи Боже, совершаются ежедневно.

Эндри могла делать, что ей было угодно. Ходить, гулять, читать, работать — полнейшая свобода!

Через две недели приехала бабушка. Она выглядела очень удрученной. С нею был маленький старичок в очках, которого Эндри часто вндала в Войланде, — нотариус. Бабушка сначала переговорила с ней наедине.

— Согласна ты теперь сказать, кто это был? — спросила она. Не дождавшись ответа, продолжала: — Это был Бартель. Он во всем тотчас же сознался, как только я задала ему вопрос. По его словам, ты одна была во всем виновата. Правда это?

Эндри подтвердила.

— Если ты, бабушка, этого желаешь, — сказала она тихо, — я выйду за него замуж.

— А, ты согласна?! — воскликнула графиня. — Это была бы, конечно, для тебя блестящая партия. К сожалению, он уже давно женат, имеет жену и четверых детей у себя дома, в Тироле. Об этом, понятно, он в Войланде не проронил никому ни слова.

После этого она позвала нотариуса. Тот открыл своей черный портфель, вынул большие бумаги и прочел их. Эндри едва вслушивалась, понимая только отдельные слова вне общей связи… Что она отказывается от своих наследственных притязаний на Войланд… Что она передает все свои права на ребенка… Что графиня…

— Согласна ты на это? — спросила бабушка. Она передвинула ей через стол бумаги: — Вот, прочти еще раз, если хочешь.

Эндри была на все согласна.

— Я должна это подписать? — спросила она.

Нотариус взял бумаги обратно.

— Нет, этого нельзя, барышня, — заявил он, — пока вы еще несовершеннолетняя. Я похлопочу, чтобы вы по истечении шестнадцати лет от рождения были признаны совершеннолетней, — тогда только вы сможете подписать.

Он встал, а с ним и графиня.

— Бабушка! — прошептала Эндри.

Она видела, как поднялась рука бабушки, точно так желала ее приласкать, как это делала часто, — по волосам, по лбу, по щеке…

Но графиня опустила свою руку, набросила на лицо вуаль и, не произнеся ни слова, вышла из комнаты.