Новое лето было в разгаре. Стояла жуткая жара. Если бы не возможность укрываться в доме или в тенистом саду с бассейном, Ефрем, казалось, не выдержал бы. Видя это, Гафур подтрунивал над ним, старался подчеркнуть свое расположение, всячески давал понять, что рабство Ефрема может превратиться в чисто формальное.
В один из таких дней, закончив диктовать очередную бумагу, Гафур спросил его:
– Скажи, Ефрем, а встречал ты в Бухаре иных русских кроме слуг в моем доме?
Они сидели в саду в тени развесистого карагача у бассейна с прохладной проточной водой.
– Пока нет, – ответил потупясь Ефрем, сам внутренне напрягся и ждал.
– А ведь они здесь есть. Давно у нас в Бухаре живут и в немалом числе.
– Да, я заметил, когда нас в караване пригнали сюда. Немало их было здесь, – грустно улыбнулся Ефрем.
– Я говорю о свободных жителях Бухары… – Гафур с любопытством наблюдал, как дрогнуло лицо у собеседника. – Лет пятьдесят или больше тому назад к Хиве подошел ваш военный отряд. Вел его, как мне говорили, какой-то Бекович. Отряд был немалый. Тогда казаки с Яика показывали им дорогу в Хиву. Хивинцы обманули русских. Хотя русские и уверяли, что пришли как послы, хивинцы сказали, что послы с таким войском не приходят. Они разбили русских. Начальников убили и много пленных взяли. Около сотни их подарили тогдашнему бухарскому хану Абдул-Феизу. Пленники ваши оказались людьми мудрыми. Они поверили хану. Хан поверил им. Бывших российских воинов сделали гулямами – воинами из невольников. Их отряд охранял дворец хана, а предводитель вскоре стал даже князем и владетелем городов Ванкенд и Шаршауз…
– Что же сталось потом с этими людьми? – не скрывая любопытства, спросил Ефрем.
– Потом, – с усмешкой продолжал Гафур, – потом пришли персидские воины. Привел их военачальник Мухамед-Рахим. Бухару персы взяли, а русского князя Шаршауза и Ванкенда убили… Всего двадцать лет прошло с тех пор… Я слышал только, что несколько тех русских, совсем старых, живут еще где-то здесь, в Бухаре.
Гафур замолчал и, не скрывая любопытства, стал наблюдать за Ефремом. Тот сидел, скрестив по-восточному ноги и, глядя в пространство, пораженный, молчал.
– Видишь, как может умный человек у нас возвыситься? – нарушил наконец молчание Гафур. – Ты человек умный и заслужил мое уважение своим старанием и знаниями. Если и впредь будешь верен мне, то помни, что я из раба могу возвысить до друга.
– Разве я дал тебе повод усомниться в моей честности? Я хочу служить тебе! И не потому, что я раб твой!.. Ты ни разу не оскорбил ни одного слугу, ни одного раба… – Ефрем рискнул подыграть вельможе и льстил напропалую. Он уже раскусил игру Гафура. – Ты чтишь науки, уважаешь знания… Это остановило меня от неповиновения. Иначе я предпочел бы смерть… Только безумец не оценит достойно столь великий дар – дружбу с просвещенным человеком!..
Пришла очередь Гафура удивляться. Он оторопело глядел некоторое время на Ефрема, потом взял себя в руки и недоверчиво спросил:
– А пленившие тебя киргизы просвещенные были? Тогда ведь ты тоже предпочел не умирать!
– Твои шпионы должны были донести тебе еще ко всему, что я спасал своих товарищей. Я клятву не хотел нарушить… и друзей предать не хотел.
– Знаю. Тогда и мне дай клятву, что будешь честен со мной! – Он вдруг запустил руку под подушку и выхватил оттуда две толстые книги в кожаных тисненых переплетах и резко положил их перед Ефремом. – Вот две священные книги – Коран и Библия. Клянись! Клянись, что, получив мою дружбу, ты будешь верен мне как господину и другу своему.
Вихрем в голове Ефрема пронеслась мысль: «Клясться на Священном Писании!.. Боже, Вседержитель, ведь я заранее знаю, что преступлю клятву свою!.. Боже, Отец мой, как избежать мне преступления сего не перед этим… перед Тобой? Ведь клятва сия… клятва… Погоди. Клятва?!.. Ну да! Хвала тебе, Господи, вразумил ты меня! Клясться именем Господа запрещено самим Писанием. Чтобы по чину, надобно не клятву, а присягу принесть!.. Значит, преступную перед Богом клятву, сам Господь не примет. А присягу я единожды давал и не нарушил ее!». Подумав так, он с легкостью и жаром, в тон Гафуру проговорил:
– Клянусь перед всемогущим Богом, единым для нас обоих: все, что ты сказал сейчас, отныне будет законом для меня!
Про себя Ефрем подумал: «Сам-то ты в дружбе клясться не собираешься. Однобокая у нас дружба налаживается. Ну и на том спасибо, “благодетель” ты мой!»
Немного успокоившись, Гафур сказал:
– Ты можешь поискать своих земляков, я распоряжусь. Отныне, кроме меня, в этом доме ты волен никого не слушать… В город ходи только по делу. Куда пойдешь – предупреди и всегда бери кого-нибудь из слуг – персов или… в общем, только не русских… Чтобы тебя второй раз в плен не взяли. Второй раз не так повезет!
Оба рассмеялись.
Ефрем, воспользовавшись подаренной ему свободой, исходил весь город. Он погрузился в самую сердцевину мира, дотоле ему неведомого.
«Много сказок рассказывают у нас о сих странах, – думал он, – но то, что видишь здесь, ни один сказочник не сочинит! Боже ты мой, где такого цвету можно на земле сыскать?!.. Только Господь всемогущий может опустить кусочек неба на творение рук человеческих!» – думал он, глядя на голубые и бирюзовые купола мечетей и узоры минаретов. Много раз приходил он к мечетям Бухары, бывал у стен дворца правителя и всегда подолгу стоял возле них, пораженный красотой и вечной свежестью красок.
Удивляли его изобилие бухарских базаров и страшная теснота. Проталкиваясь сквозь разноплеменную и разношерстную толпу, кричащую на все лады, Ефрем видел, что шпионы Гафура ни на шаг не упускали его из виду. Он не старался уйти от них.
Пользуясь предлогом, что ищет старых пленников, о которых поведал ему Гафур, он обошел весь город. Видел чистые площади перед мечетями и домами знати, ужасную грязь и тесноту пыльных нищенствующих переулков. Богатых горожан в немыслемой роскоши и несусветную нищету…
Повидал он все стены и укрепления Бухары. Чтобы запомнить, записывать он ничего не мог, вел свои поиски земляков особенно тщательно, часто заново по старым местам. Ночами, когда все спали, он садился перед абаком – ящичком с песком и рисовал по памяти фрагменты увиденного. При малейшем подозрительном шорохе легкий толчок, и сухой песок в ящичке мгновенно пересыпался и стирал рисунок. Так запоминал он увиденное.
Однажды он все-таки встретил земляка. Выйдя как-то утром на центральную площадь, где до полудня разворачивался главный бухарский базар, он, прохаживаясь по торговым рядам, услышал русскую речь. Не сразу обернулся, ошеломленный неожиданностью и тем, что речь та была отборной бранью. Когда же оглянулся, то увидел, что довольно крепкий старик в богатой одежде, верхом на дорогом аргамаке, угрожая сложенной нагайкой и перемежая бухарскую речь с русской матерщиной, на чем свет костерит прислужника, небрежно навьючившего верблюда. Прислужник-киргиз суетился, перевязывая вьюк заново и скороговоркой бормотал, опасливо поглядывая на занесенную над ним плеть:
