Читаем без скачивания Кровью омытые. Борис и Глеб - Борис Тумасов

И когда от княжеской спины запаровало, Владимир бросил:

— Будет, этак кожу сдерешь.

Потом вытерся чистым рушником и посмотрел на восток. Небо обещало быть чистым, и солнце всходило ясное, без зарева. «Быть дню безветренному», — подумал Владимир.

И еще радовало великого князя, что Борис сам пожелал поехать на охоту. Владимир расценил это как доброе предзнаменование. Прежде отказывался, как его ни уговаривали.

Ловчие отъехали затемно. Великий князь слышал, как они покинули двор, псари повели свору гончих. Уехали и бояре с отроками, скрипя полозом, укатил санный поезд с провизией и розвальнями для убитой живности. Теперь ступит в стремя князь с сыном. Вот только стряпуха слегка накормит их перед дорогой. Отправляясь на лов, Владимир не любил переедать, с переполненным животом в сон тянуло.

На крыльце показался Борис. Он был готов в дорогу. На нем короткий нагольный тулупчик, поверх, у бедра, длинный меч, а голову прикрывала легкая суконная шапочка, из-под которой выбились волосы.

Владимир залюбовался сыном. Тот поздоровался с отцом. Великий князь кивнул, сказал с улыбкой:

— Денек, сыне, только для лова. Погоди, я оденусь, а ты ступай в поварню, поешь, там Василиса дожидается…

Ели наспех, по куску холодной телятины с хреном, запили горячим молоком. Отрок подвел коней. Владимир велел подседлать ему вороного, старого, верного товарища. В последнее время князь его жалел, и вороного подседлывали редко. Владимир погладил коню шею, сказал Борису:

— Пусть везет своего хозяина как в старые добрые времена.

Вступая в стремя, подумал, уж не в последний ли раз едет он на вороном?

Конь перебирал копытами, пританцовывал, гнул дугой шею, Владимир рукой в рукавице похлопал коня по холке…

Верст десять великий князь с сыном ехали стремя в стремя. В коий раз князь переспрашивал о сторожевой линии, и, к удивлению Бориса, отец знал и помнил многих ратников, какие служили по острожкам. Назвал Борис имя Савелия, и по лицу великого князя пробежала легкая тучка.

— Жив Савелий, старый идолопоклонник. Поди, сказывал, за что в порубежье угодил. А воин отменный. Виновен я перед ним, однако не в том, что на рубеж отправил, а в том, что жениться помешал.

Долго ехали молча, по всему, Владимир вспоминал то время. Дорога тянулась по снежной целине, но вот показался старший ловчий, и охотники свернули в лес. По узкой тропинке поехали гуськом.

Борис держался сразу же за отцом, а ловчий поскакал наперед упредить о приезде князя.

Лес становился все гуще и гуще, ветки оголенных лиственниц в вышине сплелись, и всадники ехали как по коридору. Борис ожидал начала охоты, скоро отец и он станут свои места, старший ловчий протрубит, ему отзовутся рожки загонщиков, залают псы, и зверь побежит. Старший ловчий упредил, на них погонят лосей…

Беда нагрянула нежданно, Борис не успел опомниться, как затрещали ветки и на отца свалилось что-то живое, огромное. Вороной под князем прянул, заржал жалобно, и князь рухнул на землю.

«Падрус», — мелькнула мысль, и Борис, вздыбив коня, выхватил меч. Не ударил, сделал выпад, и меч глубоко вонзился в барса. Отпустив жертву, падрус свалился рядом с князем. Борис спрыгнул с коня, принялся поднимать отца. На помощь подбежали отроки. Когти зверя разорвали плечо, что ножами изрезали корзно. Владимир встал. Ему полили на руки вином, помогли промыть рану. Князь поморщился. Ткнув носком сапога барса, сказал с восхищением:

— Здоров, красавец! — И повернулся к отрокам: — Унесите на сани, знатная добыча. Спасибо, сыне. В молодости тур бодал, медведь ломал, а ныне от падруса едва смерть не принял, кабы не ты, Борис.

— Это Господь вложил в меня силу. Однако не до лова ныне, отец.

— Ты прав, сыне, покачивает меня. — Повернулся к отрокам: — Помогите в седло взобраться. А ты, — сказал ловчему, — передай боярам, пусть в Киев ворочаются…

Ночью не было сна. Врач рану промыл настойкой из трав, приложил сухие листья зверобоя. Оставшись в опочивальной один, Владимир в коий раз вспоминал случившееся, сказал сам себе:

— Не ты ли, Анна, с того света бережешь меня? Говорю так, ибо сын, тобой рожденный, спас меня…

Утром пришел Борис, обнял отца:

— В сенях бояре собрались, беспокоятся.

— Скажи, здоров, завтра встану.

— Вчера владыка Иоанн службу о твоем здравии читал.

Владимир эти слова оставил без ответа. Вздохнул:

— Отныне не охотник я и ловы не для меня. Чую, падрус смерть мне возвестил. И не утешай, сыне, такова жизнь. Я уйду, ты мое место займешь, после тебя — сыновья твои. Одно жалею, что не повидал детей твоих…

А призовет меня Господь на свой суд, поведаю и как жил, и в чем грешен. Одно не ведаю, чего на мне больше, греховного или праведного. Ну да Всевышний рассудит…

Глава 5

У боярина Путши мысли двоятся: Святополку ли служить, Владимиру, поди угадай. Наяву видел, Святополк Владимиру недруг, да с его ли туровской дружиной на киевского князя злоумышлять? Значит, надо к Владимиру льнуть, ко всему князь киевский богат, одарит щедро. Ну ежели туровскому князю польский король поможет и они вдвоем одолеют Владимира? Тогда быть Святополку великим князем киевским…

Гадает Путша и как в думах теряется, так и в делах тайно мечется от одного князя к другому.

Вслух говорит сам себе:

— Не доведи проведать о том Владимиру или Святополку. — И пугается уже одной этой мысли, смахивает рукавом пот со лба.

А в боярской поварне стряпуха жарила и парила с ночи, Путша поесть горазд. Ко всему вышгородские Путшины знакомцы бояре Еловит с Тальцем в гости обещали пожаловать.

Боярская ключница, молодая, румяная, велела столы в трапезной накрывать, а девкам-холопкам гостей потешать. Чад с поварни по всему дому разносится, щекочет Путше ноздри. Принюхался — мясо баранье парят… А это, никак, грибами потянуло, видать, с ночи сухие размачивали, а теперь жарят на сале. Путша доволен, знает ключница, как ему угодить…

Бояре Тальц с Еловитом к обеду пришли, оба росточка малого, сущие поганки высохшие. У Путши за столом засиделись, все плакались, на великого князя жаловались:

— Князь Владимир зазнался, на бояр не глядит, в советчиках у него любимцы — Свенельд, Попович, Светозар, ныне покойный, прибрал Господь, да еще несколько, — прогундосил Тальц.

Еловит поддакивал:

— Нас, бояр, слышать не желает, а то запамятовал, что нас большая дружина, мужи старейшие… Пиры ныне в редкость… Раньше, бывало, нам почет…

— Бориску наперед выставляет, а почто так? Оттого, что сын гречанки.

— Одряхлел князь Владимир, помрет, Святополку в Киеве место, он бы нас, старейших, в чести держал.

— А Блуд-то как? — спросил Путша.

— Воевода хитер, себе на уме, — в один голос сказали оба боярина.

Путша с ними согласен. В один из приездов в Киев повстречался с Блудом, на старость посетовали, о великом князе разговоры повели, вокруг да около, и не понять, то ли ругали его, то ли хвалили, в одном сошлись, после Владимира в Киеве место Святополка, молод Борис…

Проводил Путша гостей, мясистый нос потер, сказал:

— Время-то какое, не ведаешь, к какому берегу прибиться, кому служить.

Между реками Вислой и Вартой — маленький городок Гнезно. С десяток узких мощенных булыжником улиц, площадь торговая, костел, рядом — дворец архиепископа. Гнезно — столица польских королей. В городке мрачный, сложенный из камня, замок. Его ворота, обитые толстым полосовым железом, всегда на запоре. Через наполненный водой широкий ров подъемный мост на цепях. Городок и замок обнесены высокой стеной.

Польское королевство молодое. Двух королей знала польская земля — покойного Мешко и сына его, нынешнего короля Болеслава.

Королю Болеславу лета за полвека перевалили, он тучен и неуклюж, даже на коня с трудом взгромождается…

Запахнув теплый суконный кунтуш* Болеслав, грузно ступая, поднялся по шаткой лестничке в угловую башню замка. Через окна-бойницы видны за крепостной стеной поле и хаты кметей. Снег уже сошел и только кое-где лежал грязными латками. Болеслав поймал себя на мысли, что и отец его Мешко часто искал здесь уединения.

Подумав об этом, он потер ладонью голый подбородок, разгладил пышные поседевшие усы.

Отец! Не он ли был Болеславу примером? Отцу удалось объединить ляшские племена, сделать границами Польского королевства на юге Чехию, на востоке Русь, на севере прусов и поморян, на западе по реке Одру — Германскую империю…

Не раз отец твердил Болеславу: «Нет врага опаснее для нас, ляхов, как германцы».

В поисках союзников отец женился на дочери чешскоro короля Дубравне. От нее и родился Болеслав да еще Владивой. С матерью пришло на польскую землю христианствo латинского обряда. Из Германской империи нахлынули монахи-католики, строятся монастыри, в церковных школах учат на латинском языке. Болеслав не противится этому. Разве монахи не молятся за него и не взывают к смирению?