Читаем без скачивания Пират (сборник) - Лев Брандт

К осени целые стаи их плавали на виду.

Серафима ни разу не присоединилась к ним. Даже если они сами подплывали к ней близко, она не спеша отплывала в сторону.

Когда стая удалялась на середину озера, Серафима, держась на расстоянии, плыла за ними следом.

В самом конце осени услышал Чадов на рассвете тревожные крики лебедя. Выскочив на крыльцо, он увидел Серафиму. Она стояла на островке, обычном месте своих ночевок, и, вытянув шею, хрипло, не умолкая, кричала, а очень высоко, перекликаясь на лету, уплывала вереница белых больших птиц.

Заметив Чадова, Серафима умолкла, подплыла к нему, вылезла из воды и, неуклюже перебирая черными лапами, подошла к крыльцу, прося есть.

Чадов, стоя на берегу, наблюдал за отлетом.

Большие белые птицы плавно уходили ввысь, делались меньше и меньше. Прощальные крики их звучали тише и мелодичнее, потом из цепочки образовался угол, и самая длиннокрылая птица, летевшая сзади, заняла место в вершине угла. Она вытянула шею и крикнула высоко и звонко, словно ударили в колокол из чистого серебра. И за ней, перекликаясь на разные лады, зазвенела стая.

Чадов узнал вожака по голосу; за этим лебедем и его подругой он часто подолгу наблюдал в бинокль. Это была самая старая и самая дикая пара на озере. Та самая единственная пара, которую застал Чадов, поселившись здесь семнадцать лет назад.

И, хотя за семнадцать последних лет лебеди не слышали здесь ни одного выстрела, эта пара не могла преодолеть свой страх перед человеком.

Другие лебеди родились в лучшее время и почти не боялись людей. Чадова они видели ежедневно, привыкли к нему и подпускали совсем близко. Чадов почти всегда мог точно сказать, сколько лебяжьих гнезд на озере и даже количество яиц в них.

Каждый кусок земли, годный для гнездовья, был у него на примете. Но гнезда этой пары он долго не мог отыскать. И только в прошлом году в зарослях камыша, куда даже на челноке с трудом удавалось проникнуть, Чадов наткнулся на их гнездо.

Куча сухого тростника плавала на воде. В бинокль Чадов разглядел часть белой спины и насторожённую голову на тонкой, прямой, как палка, шее.

Чадов не решился беспокоить хозяев гнезда. Он наблюдал за ними издали в бинокль.

Эта пара была удивительно похожа друг на друга. Оба высокие, тонкошеие, с резко удлиненными туловищами, всегда настороженные и дикие, они не были похожи на других лебедей, выросших в лучших условиях. От Серафимы они отличались так сильно, словно принадлежали к другой породе.

Чадов окрестил их Дикарем и Дикаркой.

Наблюдая за Дикарем и его подругой, Чадов заметил, что она с трудом забирается в свое плавучее гнездо и сильно хромает.

Тогда Чадов понял, почему так пугливы и недоверчивы эти лебеди и почему они не делают гнезда на суше, где трудно передвигаться искалеченной птице.

И всегда, когда улетали лебеди и Чадов слышал грустный, высокий голос Дикаря, он сам грустил, как будто отправлял в дальний и опасный путь дорогих и близких.

Ни у одного лебедя, кроме Дикаря, не слышал Чадов такого высокого и металлического голоса. Казалось, долгие годы, полные опасности и борьбы, выработали такой серебряный, звенящий, чистый тон.

Теперь вожак занял свое место, крикнул еще раз, и стая легко поплыла к югу.

Чадов посмотрел на Серафиму. Погрузив голову и шею в воду, она рылась в иле.

– Эх ты, птица! – укоризненно сказал ей Чадов и, постояв, ушел в лес.

Весной вернулись лебеди, и Серафима сама сделала попытку сблизиться с ними. В первые часы, когда лебеди еще не успели разбиться на пары и держались табуном, Чадов попытался пересчитать их.

На маленьком челноке он незаметно притаился в камышах и, наведя бинокль, ждал удобного момента.

Весь день было ветрено. К вечеру все стихло, но по озеру еще ходила, перекатываясь, крупная зыбь.

Птицы отдыхали, сидя шеренгой одна около другой, покачиваясь на волнах.

Неожиданно над озером разнесся резкий, звенящий крик. Это был голос Дикаря, и на голос вожака дружно отозвалась стая. Несколько раз трубил вожак, и каждый раз отвечала стая.

Голоса птиц звучали резко, но красиво. Озеро смягчало звуки, и они сливались с шумом волн в одну мелодию, полную легкой грусти и силы.

Чадов спрятал бинокль и закрыл глаза. Ему казалось, что озеро поет знакомую старую песню, слов которой он теперь не мог вспомнить.

Песня оборвалась сразу. Чадов открыл глаза; стая сидела на том же месте, но еще теснее прижавшись один к одному. У всех были высоко подняты головы и выпрямлены шеи.

Недалеко от стаи Чадов увидел еще одного лебедя. Он приближался к шеренге медленно, зигзагами, часто останавливаясь. Чадов понял, что этот лебедь не принадлежит к стае. Лебеди молча наблюдали за его приближением. Чем ближе была стая, тем медленнее плыл пришелец. Наконец, когда до неподвижно замершей перед ним шеренги не осталось и двух метров, гость остановился и крикнул. Крикнул хрипло и дребезжаще. И Чадов узнал Серафиму.

Лебеди молчали. Только казалось, что они еще выше подняли головы. Тогда Серафима согнула шею, закричала еще раз и ударила крыльями по воде.

Обычно так поступала она, когда выпрашивала у Чадова пищу.

Стая закричала в ответ пронзительно, вразброд, и, нарушив строй, птицы толпой двинулись навстречу гостье.

Самый большой самец выскочил вперед, изогнув длинную, крутую шею, изо всей силы ударил Серафиму клювом по голове.

Серафима завертелась на одном месте, часто размахивая крыльями.

Дикарь еще раз нацелился ей в голову, но промахнулся. Тогда он принялся долбить крепким, как долото, клювом спину гостьи, потом вцепился ей в шею, гнул ее книзу, как будто собирался утопить.

Серафима вырвалась и хотела удрать, но сразу же оказалась в кольце. Всюду, куда она ни поворачивалась, ее встречали клювы и крылья.

Дикарь опять догнал ее и колотил не переставая.

Кольцо родичей, готовых принять участие в расправе, начало быстро сжиматься. Серафима уже не сопротивлялась; она только беспомощно, молча махала крыльями.

Появление Чадова спасло ей жизнь. И, когда лебеди с разбегу шумно оторвались от воды и улетели в другой конец озера, Серафима покорно поплыла следом за челноком.

С этого дня изменился ее характер и даже привычки. Она стала пугливей и настороженней. Только вблизи Чадова она чувствовала себя спокойной. За Чадовым она ходила по пятам, как собака.

Если прежде осмелевшие утки плавали стаями у самой сторожки, то теперь ни одна посторонняя птица не могла безнаказанно переступить установленную Серафимой границу и приблизиться к посту.

Уток она преследовала так настойчиво, что через несколько дней совершенно очистила от них свои владения.

Прошел месяц. Взрослые лебеди давно сидели на гнездах. Возвращаясь с объезда, Чадов увидел Серафиму. Она важно, не спеша плыла вдоль берега с наполненным сухим тростником клювом. Подплыв к маленькому островку в устье заливчика, она бросила тростник на берег и долго раскладывала его.

Сомнений не было: Серафима делала гнездо. Через несколько дней на острове выросла куча сухого тростника и камыша, а наверху этой кучи важно сидела Серафима и время от времени деловито что-то перекладывала с места на место.

Но скоро это занятие ей надоело, она оставила гнездо и не обращала больше на него внимания. Но зато стала еще яростней преследовать непрошеных гостей, если они оказывались по соседству с ее островом.

В эту осень Чадов оставил ей длинные маховые перья, но она ни разу не попыталась подняться. К отлету родичей она отнеслась так же равнодушно, как и в прошлом году.

И вот, перезимовав третью зиму, Серафима снова перебралась на озеро и теперь плавала неподалеку от костра.

– Умная птица. Это она вас боится. Не будь вас, давно бы из воды вылезла. Житья бы мне не дала, – улыбаясь, сказал Чадов.

Доктор стоя отхлебывал чай из металлической кружки, слушал Чадова и смотрел на озеро.

Гладкая, без единой морщинки, поверхность воды в одном месте вдруг покрылась мелкой, едва заметной рябью. Постепенно волнение начало нарастать и кругами пошло дальше.

– Тсс! – приложил палец к губам доктор.

Но Чадов уже умолк, он сидел, задрав кверху бороду, к чему-то прислушивался, прищурив глаза.

Доктор поставил на пенек недопитую кружку, на цыпочках подошел к ближайшему дереву и снял ружье.

Чадов, не меняя позы, придержал его за рукав.

– Нельзя больше стрелять.

– Что случилось? – удивился доктор и огляделся. Вокруг ничего не изменилось, только волнение усилилось в устье заливчика, – теперь даже издали была видна черная спина большой щуки, а вокруг нее, поднимая волны, юлили самцы.

Недалеко от костра стояла неподвижно, вытянув шею и задрав голову, Серафима, как будто передразнивая хозяина.

– Слышите? – шепотом спросил Чадов и поднял кверху палец.

Доктор сначала долго ничего не слышал, кроме чириканья птичек в ближайших кустах, потом ему показалось, что где-то очень далеко играют на скрипке. Звуки едва долетали, то появляясь, то исчезая, но через минуту уже слышался голос нескольких инструментов, потом донесся отдаленный перезвон колоколов и звук трубы, и, наконец, колокола зазвонили над самой головой, только очень высоко.