— Хрень какая-то, — язык обожгло, гортань опалило, и Мэйнфорд с трудом сдержался, чтобы не выплюнуть кофе. Это ж надо постараться, сварить такое. — Быть того…
— Не может, — Кохэн всегда соглашался легко. — Я тоже так решил… совпадение…
И прищурился, глядя в стену.
Мэйнфорд тоже поглядел. Стена обыкновенная. С обоями в полоску. С полкой и парой снимков в рамке. Снимки принесла матушка, когда еще надеялась вразумить блудного сына, и стоило бы снять их, да руки до такой ерунды не доходили. Потом снимки прижились, срослись со стеной, покрылись слоем грязи, которою зарастало все отделение. И стекла в рамках посерели, помутнели, теперь при всем желании сложно различить лица.
— Он хотел поговорить с вами…
— Поговорим.
Только вряд ли от этого разговора будет толк.
Ник безумен. Дети пропали, вещи остались. Улики. И эти улики вещественны, в отличие от сказок… аура… семь лет тому ауру снимали на дагерротипические пластины, а этот метод ненадежен. И значит, всего-то совпадение.
— Поговорите… пока он еще способен говорить.
— Что ты…
— Допивай кофе, Мэйни. День будет тяжелым…
…вот кого он меньше всего ожидал встретить у камеры, так это девчонку. Стояла, вцепившись в прутья, прислонившись к ним щекой, и выглядела такой несчастною, что у Мэйнфорда возникло почти непреодолимое желание погладить бедняжку.
С желанием он управился быстро.
— Что ты тут делаешь?
— И вам доброго утра, — она не отпрянула от решетки, как человек, которого застали не в том месте и не за тем занятием, но обернулась.
Две розовые полоски, на щеке и на виске.
Стоит давно.
А костюмчик прежний… вчерашний. Или позавчерашний? Какая, на хрен, разница, главное, что убогий, мятый и наверняка не греет. А внизу холодно, куда холодней, чем наверху.
— Так что?
— Он звал. Я решила, что, если спущусь, то, быть может… — девчонка протянула раскрытые руки.
Белые ладони, иссеченные многими линиями, среди них и судьба прячется, и смерть, и тысяча возможностей, как утверждал дед, приговаривая, что в людской натуре плевать и на судьбу, и на возможности.
— Он ведь не против, но… не пускают.
Мэйнфорд хмыкнул.
Прочесть Ника?
Это позволило бы получить однозначный ответ, правда, что-то подсказывало, что ответ этот придется не по нраву мэру, а заодно уж начальству и широкой общественности.
Не пахло от Ника чужой смертью.
— Пустят, — он принял решение. И рукой махнул дежурному. — Уверена?
Чужой разум — зыбкая штука… старик, помнится, с трясиной его сравнивал, чуть оступишься, и поймает, затянет, спеленает чужими кошмарами, закрутит в омутах памяти, а затем и вовсе растащит на клочья, на куски…
— Не знаю, — девчонка не стала лгать. Страшно ей было? Определенно, страшно. Обняла себя, вцепилась в серые рукава. — Но… если это не он?
— А если он?
— Тогда я буду знать.
Наверное, в этом был высший смысл безумной этой затеи. Будет знать.
Она.
И Мэйнфорд.
Кохэн. Остальные, которые берутся судить. И сам суд, что в любом случае состоится, никто не посмеет обвинить в предвзятости.
С замками дежурный возился долго. И решетка отворилась с протяжным скрипом, а помнится, Мэйнфорд просил разобраться с петлями. Внизу и без того неуютно, а еще и скрипом нервы дерут.
Ник лежал.
Он вытянулся поверх тоненького одеяльца, руки сцепил на впалой груди… дышит? Дышит. Веки дрогнули, и в мутных глазах мелькнула искра… разума?
Безумия?
— Вы пришли. Хорошо… я хотел сказать спасибо…
— За что? — Мэйнфорд наклонился над стариком. А сейчас Ник выглядел куда старше, чем накануне. Восемьдесят? Да все девяносто, или сто, или сто двадцать, если обыкновенный человек способен протянуть сто двадцать лет.
Белые волосы.
Белая кожа… как у Тельмы. Почти как у Тельмы.
Белые глаза, в которых теряются маковые зерна зрачков.
Ник дышал, но дыхание его было слабым, поверхностным. И Мэйнфорд ясно осознал, что до суда, даже если треклятый суд состоится нынче же вечером, подозреваемый не дотянет.
— Вы… заставили его уйти… дверь закрылась… они ушли, и дверь закрылась… одна дверь…
— Кто ушел?
— Тот, кто лжет…
— Ник, послушай. Это Тельма. Она чтица. Ты знаешь, что это означает?
— Да… она видела… все видела… жаль… с крыльями ей было бы лучше… пусть смотрит… я… хочу, чтобы она посмотрела… я… скажите маме, я не хотел убегать…
Его голос стал слабым, и Мэйнфорду пришлось наклоняться к самым губам безумца. Странно, но пахло от Ника вовсе не помойкой.
Костром.
И землею еще… и пылью, тленом… старым склепом, в который однажды лег дед… самую малость — морем, с солью его и дурною натурой.
— Отойдите, — попросила Тельма. И руку протянула. А пальцы-то ледяные… это не дело, надо сказать Кохэну, пусть приоденет девчонку, раз уж сама она не в состоянии о себе позаботится.
Она присела у лежака.
Пальцами свободной руки коснулась лба.
Провела по носу… прикрыла глаза…
— Он умирает. У нас мало времени… и я не уверена, что выведу двоих.
— Постарайся, — Мэйнфорд не собирался отпускать ее одну. Нет уж, у любого безумия должен быть предел.
— Постараюсь…
Ее голос доносился издалека.
Из-за ограды… за оградой расстилалось поле, бурое, покрытое редкими кочками. На кочках росла трава, но за лето она выгорела, а потом сгнила, и ныне стебли ее расползались поверх земли.
— Ник! — Мэйнфорд обернулся на голос.
Дом.
Старый. Грязный. С крышей, которая — он точно знал, протекала, и тогда по дому расставляли ведра и тазы, собирая воду. И его задачей было следить, чтобы ведра эти не переполнялись…
…и еще за сестрами присматривать.
…старшая-то ничего, зануда, но и только, а вот Дженни нарочно все делает. Ник ей одно говорит, а она… мама же и слушать не желает. Мол, Ник уже взрослый… единственный мужчина в доме… обязан…
— Ник, вернись!
Мама возникла на пороге, широкая женщина в старом пальто, наброшенном поверх халата. — А ну, кому сказала⁈
А вот и не вернется!
У него планы были! И он отпрашивался, еще вчера отпрашивался, и позавчера, и говорил, что пойдет на рыбалку… рыбы принесет… ну, Ник надеялся, что принесет. С рыбой если вернуться, мать не так зла будет… рыба — это еда, хотя и говорят, что рыбу из Синюхи есть нельзя, травленная она.
Ничего, может, и можно, если поварить хорошенько.
Все не крупяной суп.
Крупы эти уже из ушей лезут…
— Ник, поганец ты этакий… — мама шла по двору, быстро, и Ник спохватился. Если догонит, то вернет.
Запрет.
И вообще… он взрослый уже! Сама говорила, что Ник — мужчина, а мужчины решают сами, что им делать… подумаешь, слухи… Роэн пропал… сто пудов сбежал, как собирался. Он хотел в Атцлан пойти, за сокровищем масеуалле… и значит, пошел.
Вот будет весело, если найдет и вернется!
То-то все, кто Роэна дурачком называл, попляшут… а вот Ник никогда не дразнился. И даже удочку свою давал. С ним Роэн сокровищем поделится.
— Я вечером приду!
Ник ловко перемахнул через ограду.
— Приду, слышишь?
Он не бросает никого, он просто погуляет. К реке. К реке ведь все ходят. А если так, то безопасно. Девчонок же с Ячьей фермы — все это знают — циркачи украли, те, которые весной приходили. Ник сам бегал глядеть, как они на дальнем поле шатры ставят. И на зверье всякое… и на людей, которые на людей вообще не похожи. Особенно впечатлила женщина-людоедка, которую в клетке держали, как и медведя со львом. Лев не понравился, старый и дохлый почти, а женщина была голою и кость грызла, большую, может, даже человеческую, если уж людоедка.
…девчонки те, поговаривали, непростыми были.
Может, из них тоже циркачей вырастят. Или еще кого…
Тропинка сбегала с холма, и дом, и ограда, и мать осталась позади… ничего, к темноте Ник вернется. Мать, конечно, поругает, может, погрозит ремнем, но бить не станет. Это папаша, чуть что не по нраву, за ремень хватался.
