Вождь и большая часть индейцев все еще крепко спали, и я спросил старика, находится ли он здесь один. Старик ответил что-то вроде того, что сын его опочил, и заплакал. Ни о ком другом он не упоминал, а я не посмел больше спрашивать его. Потом он показал мне золотой медальон, который носил на цепочке, надетой на шею. Внутри была фотографий дамы в широкополой шляпе и двух детей (от шести до восьми лет). Старик носил четыре золотых кольца — одно с красным камнем, другое — с зеленым, на котором был выгравирован лев, еще одно — очень тонкое, с небольшим бриллиантом и последнее — в форме змеи с двумя красными глазками. Это был человек лет шестидесяти пяти, могучего сложения, примерно пяти футов одиннадцати дюймов ростом. Глаза у него светло-голубые с желтоватым оттенком, ресницы каштановые, над правым глазом небольшой шрам. Он выглядел очень подавленным, но, похоже, сохранял полную ясность ума. Он был как будто вполне здоров, не толст и не худ.
Вскоре после восхода солнца мы вернулись к двум своим мулам и покинули лагерь. Около пятидесяти индейцев провожали нас до полудня. Я не люблю задавать вопросов, но все-таки постарался выяснить, что делает у них старик. Они твердили одно: «ношу демас», что, по-видимому, должно означать «плохой человек». Шесть дней мы двигались на юг, и… я направился в Баретту через Гояс…
До Баретту я никогда не слыхал о полковнике Фосетте».
Рассказу Раттина поверили прежде всего потому, что в нем упоминалось о майоре Пэджите, британском после в Бразилии и большом друге Фосетта. Но как пишет младший сын Фосетта Брайн:
«Я не могу согласиться, что встреченный Раттином старик и есть мой отец, хотя убежден, что, по существу, Раттин говорил правду».
Внешние приметы не совсем совпадают. Борода у полковника была мышиного цвета, а на голове волос почти не осталось, тогда как швейцарец говорит о «желто-белой» бороде и «длинных» волосах. Непонятно, почему Фосетт, если это был действительно он, разговаривал с Раттином по-английски. Траппер ведь почти не владел этим языком. Скорее следовало бы ожидать, что беседа будет вестись на хорошо знакомом обоим португальском языке. Близкие Фосетта сомневаются также в том, что полковник носил описанные Раттином медальон и кольца. Характеризуя рост старика, Раттин говорит о пяти футах одиннадцати дюймах, тогда как полковник был намного выше шести футов. Впрочем, швейцарец мог и ошибиться. Кроме того, горе и лишения, как известно, гнут человека к земле. Я не разделяю общего мнения и не склонен усматривать здесь в рассказе Раттина противоречие.
Я отнюдь не склоняюсь к тому, что встреченный швейцарцем старик был действительно Фосетт. Нет.
Просто мне хочется показать, насколько легкомысленным и некритическим был подход многих исследователей к этой истории. Никто не взял на себя труда проанализировать и сопоставить факты, наконец, просто немного подумать! Какое-то всеобщее поглупение. Либо ничем не оправданное убеждение, либо столь же легковесное отрицание.
Но об этом после. Вернемся к Раттину. Он не требовал денег, не искал гласности. Он даже не захотел принять участия в снаряжении спасательной экспедиции на общественный счет. Траппер решил вызволить старика в одиночку.
— Английский полковник потом сам отблагодарит меня, — были его последние слова.
Он исчез так же неотвратимо и глухо, как и тысячи других, кого поглотила сельва.
Оставьте вопросы, вы не получите на них ответа.
Столкнувшись с неизвестным мне табу, я как-то спросил старого вождя камайюра, почему охотникам нельзя убивать оленей. А он смотрел куда-то сквозь меня, окутанный голубоватым дымом трубки, медленно оседавшим в его глубоких морщинах, как туман в расселинах. Смотрел и молчал.
— А почему только старикам можно есть мясо черной обезьяны? Ответь мне, вождь, почему? — спросил я еще.
И вновь я увидел иссеченную ветрами Рораиму и стелющийся в трещинах туман.
— А может быть, ты знаешь, почему исчезают люди в сельве?
— Так было всегда, — ответил, наконец, старик.
— Но, может быть, ты знаешь, почему это так?
— Никогда — нет! — сказал он на языке гуарани, и я не понял, что он хотел сказать.
Пусти игарите[21] свою по теченью, Тебя не заметит Большая змея.
Укройся от сырости небом вечерним, И звезды посыплются с неба, звеня.
Но только не спрашивай звезды и тени!
Только не спрашивай…
В июне 1933 года жена Фосетта получила от секретаря Королевского географического общества теодолитную буссоль. Фирма-изготовитель опознала в ней инструмент, который был доставлен Фосетту еще в Девоншире 13 февраля 1913 года. Буссоль находилась в полированном ящичке, сделанном из дерева пашиубу — пальмы, растущей только в амазонской мангрове. Внутри лежала записка.
«Буссоль от теодолита. Найдена около стоянки индейцев бакаири в Мату-Гроссу полковником Анисето Ботельо, бывшим депутатом этого штата, и отдана им инспектору по делам индейцев доктору Антонио Эстигаррибиа, который 14 апреля 1933 года подарил ее Фредерику Глассу (миссионеру). Ящик сделан доктором Эстигаррибиа».
Интереснейшая находка! Насколько известно, Фосетт до своего последнего путешествия не встречался с бакаири. Когда он расспрашивал вождя бакаири Роберто о водопаде и скале с надписями, тот сказал, что его племя живет «очень далеко на севере». Неужели полковник все-таки изменил маршрут и отправился на север? Впрочем, чему удивляться? Ведь это так на него похоже…
Во всяком случае, лично для меня эта буссоль явилась серьезным указанием на то, что, покинув лагерь Мертвой лошади, экспедиция направилась на север. Если это так, то Фосетт не мог миновать Манисауа-Миссу. Наиболее вероятно, что он поднялся вверх по реке до ее впадения в Шингу. Здесь он либо пошел в направлении водопада Мартинс, либо, переправившись через Шингу, вышел к Диауаруму. В названных районах живут кайяби, журуна и суйя… За этим следовали далеко идущие выводы. Но вернемся к фактам.
В июле 1933 года появился отчет Вирджинио Пессионе, предпринявшего экспедицию по реке Кулуэни.
«…Мы прибыли в поместье Ранчария, расположенное на левом берегу реки Сан-Мануэл, притоке Паранатинги, где остановились на ночь. Нам стало известно, что вот уже около года здесь живет некая индеанка из племени нафакуа индейцев куйкуру вместе со своим сыном и другим индейцем племени калапало.
Хозяева дома сообщили нам, что эта индейская женщина, выучив несколько слов по-португальски, изъявила желание рассказать о том, что в течение нескольких лет среди индейцев племени арувуду, которые находятся в дружеских отношениях с ее племенем, живут белые люди. На следующее утро мы могли сами услышать рассказ этой женщины. Она объяснялась с нами жестами, а также с помощью индейца бакаири, работавшего в поместье и говорившего по-португальски.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
