Герой повести с трудом заставлял себя навестить в больнице умирающего отца. Едва высиживал у постели полчаса. Когда отец умер, скоро утешился. Чувство горя было вытеснено тем, что ему в наследство досталась отцовская машина. И сожаление — машина староватая и немодная. И мечта пересесть с нее на «Жигули». Именно «Жигулям», которые он вскоре купил, посвящались самые прочувствованные, самые лирические страницы повести.
Но может быть повесть задумана как сатирическое произведение? Автор хочет высмеять невежу, себялюбца, эгоиста и решил написать ее от первого лица, как исповедь? Литература знает произведения, построенные на таком приеме. Ничего подобного! Автор любовался своим героем, то есть самим собой, и приглашал читателей разделить этот восторг.
Не по его желанию, а вопреки ему, у него из‑под пера вышел яркий разоблачительный документ. Он невольно, но беспощадно показывал, кто его персонаж есть на самом деле и каким кажется самому себе и до поры до времени окружающим. Между строк повести читалась история ловчилы и прохиндея, который занял на факультете место, принадлежавшее по праву другому. Читалась история протекции, а возможно, и кое-чего похуже. Как иначе, без поблажек, по знакомству, а может быть и без взятки, мог пролезть в высшее учебное заведение этот невежа?
Читая его сочинение, ясно видишь автопортрет современного Митрофанушки, не подозревающего о своем невежестве, самоуверенного, самовлюбленного и нередко преуспевающего. Невольно задумаешься не только над тем, как он учился, но и над тем, как его учили. Не только о том, как он ухитрился получить аттестат в школе, как попал в университет, как унес оттуда диплом, но и о тех, кто это допустил. Проблемы грамматики переходят тут в проблемы этики, против которой жестоко погрешили те, кто выпустил на профессиональную орбиту такого неуча.
Между строк его повести читалась история списанных или кому‑то заказанных курсовых работ и диплома. Использование отцовских заслуг (отец в повести — видный конструктор). Читалась история устройства на работу нечестным путем.
В задачу рецензента, который пишет внутреннюю рецензию на работу начинающего литератора, не входит задача заниматься его личностью. Но мне стало интересно, и я узнал: такой человек действительно работает в той редакции и в той должности, которые он назвал в сопроводительном письме в издательство. В письме, в котором он, кстати сказать, больше всего щеголял громким и по заслугам известным именем отца.
Разумеется, ничего этого я во внутренней рецензии не написал. И разумеется, рассказывая об этом случае в журнальной статье, не назвал ни имени, ни места работы автора повести.
Прошло несколько лет. Я перечитал свою статью и подумал: можно было и не наводить справок. Разве я мало встречал подобных ему людей?
Внешне вполне приличных и более чем современных, преуспевающих. Но какой ценой?
Однако очень скоро что‑нибудь непременно выдаст их истинную суть. Станет видно, что за внешним лоском нет внутренней культуры, за апломбом нет настоящего умения делать то дело, которым они занимаются.
Поветрие
Было время, когда почти в каждом доме, считавшемся интеллигентным, на стене висел портрет Хемингуэя, а в любой компании звучали песни самодеятельных бардов, записанные на магнитофоны, только что начинавшие входить в быт, когда в моде была полированная мебель из Прибалтики, о дубленках никто и не слыхивал и не велись еще разговоры об НЛО.
Потом мода изменилась. Совсем недавно мебель, доставшуюся от дедушек и бабушек, продавали за гроши, а то и просто выбрасывали. Теперь вошла она в честь и цену, а непременным предметом убранства дома стала икона рядом с чеканкой. Умельцы рыскали по переулкам, поспешно извлекая со своих и чужих чердаков, из темных чуланов и прямо со свалки керосиновые лампы и бывшие люстры «модерн», и, вставив в них электропатроны, превращали в «ностальгические» светильники. О «феномене кожного зрения» перестали толковать, а внимание привлекли вслед за «снежным человеком» «сыроеды» и йога.
Я хочу быть правильно понятым. Хемингуэй — прекрасный писатель. Среди бардов были способные поэты и музыканты. «Снежный человек» — не только тема застольной болтовни, но загадка, продолжающая занимать нескольких серьезных ученых. Дело не в самих явлениях, о которых шла речь. Они разные, и каждое требует особого подхода. Беда в модных поветриях, распространяющихся, как эпидемия, еще не изученная и не объясненная.
День рождения немолодого серьезного, много потрудившегося в жизни человека. Собрались у него друзья. Все — труженики, специалисты своего дела.
Мне случалось бывать среди этих людей и раньше. Я знал — изобразительное искусство не принадлежит к кругу их интересов. В ту пору, когда они собрались, в Москве было открыто несколько художественных выставок. Среди них — интересные! Никто из гостей ни на одной из них не побывал. Было бы нелепо осуждать их за это: можно быть прекрасным человеком и не увлекаться живописью. Однако неожиданно оказалось, что почти все побывали на выставке некоего художника. Настоящих знатоков передергивает, когда они слышат его имя, видят его полотна: торопливые, пустые, равнодушные, отличающиеся дурным пошибом…
И вот оказалось, что почти все собравшиеся на том дне рождения люди на этой выставке побывали, а те, кто еще не был, чувствовали себя отставшими, смущенно признавались, что не успели, обещали, что пойдут непременно. Как объяснить им, что они обмануты и обманулись? Думали, что приобщились к искусству, а оказались от него дальше, чем когда‑либо. Заплатили дань моде и сенсации, которую, если через несколько лет и вспомнят, то не как страницу истории живописи, а как страницу истории нравов. Тут произошла закономерная встреча — люди, которые не разбираются в живописи, в чем их, конечно, нельзя упрекать, увидели картины, рассчитанные на неразвитый вкус.
О вкусах можно спорить. Но как бороться с поветриями?
Конечно, выработать в себе понимание изобразительного искусства, музыки, литературы, особенно тому, кто по складу характера, способностям, кругу интересов далек от муз, нелегко. Это требует желания, времени, душевных сил. И не всегда приводит к успеху. Но далеко не всем дано мужество признаться, что не разбираешься в искусстве. Изобразить интерес и понимание, усвоить несколько ходовых формулировок куда легче. И повторять их, ни о чем не задумываясь, ничем не рискуя. Разумеется, кто‑то не ограничится посещением одной только престижной выставки, а побывает и на другой, увидит настоящие картины и, как знать, может быть, увлечется ими, поймет со временем, какой ловкой подделкой было то, что он принимал когда‑то за настоящее искусство. Но ведь этого может и не произойти!
Нередко человек всеми правдами и неправдами добивается билета на концерт, вполне заслуживающий внимания. Но не из потребности услышать музыку, а потому, что это «престижно». Поветрие!
Чуть не со слезами рассказывала мне девушка из гнесинского училища, что ей не удалось попасть на концерт превосходного пианиста. Зато там побывала ее соседка. О том, какая была овация и какие дарили цветы, она рассказывала живо. Но выразила удивление. Некоторые молодые люди такие невоспитанные! Во время концерта читали! Удивилась, узнав, что они следили за исполнением фортепьянного концерта по партитуре. Не скрывала, что, когда пианист играл тихо, ей хотелось спать.
— Отдала бы билет мне! Я бы тебе за это какую угодно очередь на что угодно выстояла! — сказала студентка гнесинского.
— Ишь чего захотела! Билет у нас по жребию в отделе разыгрывался. Мне досталось, а что мне досталось, того я не отдаю.
Нет, не станет для этой посетительницы концерт великого музыканта музыкальным Дамаском. Сидела она на месте, за которое заплатила, и все‑таки место это украдено у того, кому оно принадлежит по праву, для кого этот концерт стал бы и школой, и наслаждением. Ей не нужен был этот концерт. Она в тот вечер измучилась, ей так хотелось спать, она едва со стула не упала. Новые туфли жали.
Зато теперь она небрежно говорит: — Была вчера на концерте… и называет имя знаменитости, о существовании которой неделю назад и не подозревала. И все ей будут завидовать! Поветрие!
С некоторых пор собрание книг для многих — вопрос престижа! Ни слова худого о настоящих книголюбах, включая фанатиков этой благородной страсти. Ни слова худого о тех, кто собирает книги. Книги можно собирать, надеясь, что они расширят круг собственных интересов. Книги собирают для детей — пусть не осилю сам, они прочтут. Такое собирательство, уже не говорю о более разумном и направленном, требует времени, терпения, вынуждает во многом себе отказывать. Но вот совсем недавно я видел, как отдуваясь выбирался из толпы у книжного прилавка человек, с торжеством прижимая к животу большой зеленый том и маленький красный.
