Но тут же учитель вылил на меня отрезвляющий ушат традиционной холодной воды:
- Надпись любопытна, но вот ваш анализ ее, юноша, отдает скверным дилетантством. Уцепился за одну фразу, один совпадающий оборот, - и вот уже готова скороспелая гипотеза. Несолидно.
- Но все-таки какая-то ниточка, Михаил Сергеевич.
- Ниточка, да гнилая. Она рвется, едва дотронешься. "Сын мой, мститель мой!" - Он нарочно проблеял это противным голосом, чтобы посильнее уязвить меня. - Ведь такое шаблонное выражение встречается тысячи раз. Вы же сами говорите, что и в эпоху Тутмоса были схожие надписи. Вероятно, найдутся и еще, если поискать как следует. Да вот, если память не изменяет, в "Горестном речении". Что же, и его, по-вашему, сочинил Хирен?
- Где? Не может быть!
Старик зверски посмотрел на меня, кинулся тигром к полке, с ловкостью обезьяны взлетел куда-то под потолок по шаткой и скрипучей лесенке и через мгновение торжествующе ткнул меня носом в книгу, безошибочно открыв ее на нужной странице.
- Читайте! Читайте вслух, - приказал он.
И я послушно прочитал упавшим голосом:
- "Сын мой, мститель мой, я взываю к тебе! Смотри: племена пустыни всюду превращаются в египтян. Нубийцы становятся опытными в ремесленных производствах Дельты..."
- Как же я просмотрел это? - пробормотал я, рассматривая книгу.
- Это лейденское издание, а вы ограничились только дрезденским. Папирус существует в двух вариантах, с разночтениями. Даже студенты нынче это знают.
"Мне бы твою память!" - с завистью подумал я.
А старик все не унимался:
- Итак, коли следовать вашей красивой гипотезе, сие "Речение" тоже написал Хирен? Но ведь вы же утверждаете, будто означенный Хирен был последователем покойного Эхнатона, разделял его еретические мысли? Как же при этом он мог сочинить столь верноподданническое "Речение", а? Неувязочка получается.
Я молчал. И, насладившись этим молчанием, старик деловито сказал:
- Ладно, будем думать, что делать дальше. Ясно пока одно: надо продолжать поиски в предгорьях, а прибрежное селение это побоку, ничего там не найти интересного. Иероглифы сравнивать тоже лучше, конечно, в нерабочее время. Разработайте детальный план разведок и приходите ко мне, обсудим. А я тем временем тоже покопаюсь. - Цепко схватив красный карандаш, он тут же размашистым почерком торопливо сделал несколько каких-то таинственных пометок в потрепанном блокноте, валявшемся на столе среди книг.
- Михаил Сергеевич, а не порыться ли еще дополнительно в архиве Красовского? - предложил я.
Старик забавно сморщился:
- А где он, этот архив? По-моему, его вовсе не существует в природе. Да и, насколько я помню этого Красовского, вряд ли он оставил какой-нибудь архив. Большой был неврастеник и нелюдим, все чего-то скрытничал, на всех косился.
- Ну все-таки он провел самое полное исследование пирамиды.
- Подумаешь, исследование! Мистиком он стал на старости лет, чуть ли не каббалистикой увлекся. Хотя, пардон, у вас с ним, кажется, родственные души? "Сын мой, мститель мой!" передразнил он и свирепо погрозил пальцем. - Все. До свидания.
Беседа была хотя и короткой, но достаточно отрезвляющей. Однако я все-таки решил поискать архив Красовского - ведь могли же сохраниться какие-то записи, кроме тех, что попали в печатные труды покойного археолога? А исследователем он себя показал неплохим, что бы там ни говорил в запальчивости старик. Мистику всегда можно отсеять. Во всяком случае, надо проверить любое возможное направление поисков, раз уж я забрел пока в тупик со своим чисто филологическим толкованием найденных надписей.
"Если мы разбиты, нам не остается ничего иного, как начинать сначала!" - как часто я повторял в те дни полюбившиеся мне гордые слова Энгельса.
И часто меня мучила мысль: "А что там поделывает Вудсток? Не удалось ли ему уже напасть на след гробницы?" Я регулярно просматривал каирские газеты. И вдруг неожиданно наткнулся в одной из них на сообщение о болезни профессора Меро. Конечно, болезнь его выдавалась за "совершенно загадочную и необъяснимую, но, несомненно, как-то таинственным образом связанную с работами в пирамиде Хирена, которую местные жители называют "Приютом дьявола" и далеко обходят...". Короче говоря, опять вокруг этой болезни начиналась такая же суеверная свистопляска, как в свое время с гробницей Тутанхамона.
В Москве, как я и ожидал, никаких следов архива Красовского не оказалось. Запросили Ленинград. Прошла неделя, и я уже начал опасаться, что и эта ниточка окажется тоже гнилой и оборвется в самом начале, как вдруг из Ленинграда сообщили, что в одном из архивов у них действительно есть некоторые документы покойного археолога. В тот же вечер я отправился в Ленинград.
Нетерпение мое было так велико, что прямо с вокзала, никуда не заходя, оставив чемоданчик в камере хранения, я помчался на такси в архив. Вся привычная неторопливая процедура, пока я заполнял анкету и листок запроса, показалась мне на сей раз ужасно томительной и затяжной.
И вот, наконец, передо мной кладут на стол одну-единственную рыжую папку. Неповинующимися пальцами я поспешно развязываю тесемки, открываю ее...
Это похоже на издевательство. Передо мной три небольших листочка голубоватой бумаги, исписанных мелким почерком. Ошибка? Но нет, на последнем листке разборчивая подпись: В. Красовский.
Я верчу папку в руках, встряхиваю ее - в ней больше ничего нет. Тогда начинаю читать, что написано на этих трех куцых листочках, - и меня постигает полное разочарование. Это всего-навсего коротенький отчет о первом путешествии Красовского в Египет в конце прошлого века. Тогда он еще ничего не открыл, кроме двух совершенно неинтересных надписей, о чем честно и докладывает в записке Восточному отделению императорского Русского археологического общества.
Никаких других бумаг Красовского в ленинградских архивах не сохранилось. В этом я окончательно убеждаюсь уже к вечеру этого первого дня, когда, устав от беготни и бесчисленных телефонных звонков в разные учреждения, усаживаюсь за стол в гостиничном номере, чтобы подвести итоги.
Но, отдыхая, я постепенно начинаю обретать вновь утраченные было надежды. Вспоминаю, что только в этом своем первом неудачном путешествии Красовский пользовался финансовой поддержкой Археологического общества. Естественно, что он и отчитался в истраченных средствах. А потом неуживчивый исследователь разругался с этим обществом, которое, по его мнению, отнеслось к нему недостаточно внимательно, и все дальнейшие поиски вел уже на свой страх и риск. Значит, вполне естественно также, что он и не представлял больше никаких официальных отчетов, их нечего искать в государственных архивах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
