Я еще стоял, размышляя, не надо ли сказать Боко пару-тройку слов в утешение, и склоняясь к мысли, что, пожалуй, лучше не надо, когда послышался тихий свист, – возможно, это крик малой ушастой совы, точно не знаю, – и из-за дальнего дерева выглянуло нечто смутное, но безусловно женского рода. Я сообразил, что по всем признакам это не иначе как Нобби, и потихоньку, пока никто не видит, отчалил в том направлении.
Догадка моя подтвердилась, это была Нобби, в халате, но без папильоток. По-видимому, при ее прическе они не требуются. Нобби прыгала от волнения, горя желанием поскорее услышать последние известия.
– Я не рискнула подойти к остальным, – пояснила она, когда мы обменялись приветствиями. – Дядя Перси сразу отослал бы меня спать. Ну, Берти, как идут дела?
У меня сердце разрывалось от необходимости обрушить на трепетную девицу дурные вести, но ничего не поделаешь, тяжкий долг надо было исполнить.
– Не очень хорошо, – грустно ответил я ей.
Как я и ожидал, мои слова пронзили ее в самое сердце. Бедняжка горестно взвизгнула.
– Не очень хорошо?
– Да.
– А что вышло не так?
– Лучше спроси, что вышло так. Вся эта затея была обречена на провал с самого начала.
Нобби застонала, и смотрю, она направила на меня эдакий неприятно подозрительный взгляд.
– Наверное, ты провалил то, что было на тебя возложено?
– Совсем наоборот. Я выполнил все, что было в человеческих возможностях. Но произошло одно из тех прискорбных стечений, в результате которого вместо минутного дела на двоих получилась массовая сцена. Все поначалу шло хорошо, до тех пор пока усадьба со службами и постройками не наполнилась шумной толпой – тут тебе и дядя Перси, и Дживс, и Сыр, и Флоренс, и так далее, и тому подобное. Естественно, все наши планы рухнули. С сожалением должен при этом заметить, что Боко проявил себя не наилучшим образом.
– То есть как это?
– А так, что он зачем-то все время называл дядю Перси «мой дорогой Уорплесдон». Такого человека нельзя без последствий долго называть «мой дорогой Уорплесдон», это обязательно плохо кончится. В ход пошли резкие выражения, из них многие были произнесены твоим любезным. Произошла крайне неприятная сцена, которая завершилась тем, что Боко обозвал дядю Перси ослом, повернулся на сто восемьдесят градусов и торжественно удалился прочь. Боюсь, что в глазах последнего он упал на самую низкую ступень.
Нобби застонала слабым голосом, и я даже подумал, не погладить ли ее по головке, но, придя к выводу, что проку от этого будет ноль, воздержался.
– Я так надеялась, что хотя бы раз в жизни Боко сегодня не сваляет дурака! – горестно пролепетала она.
– По-моему, на писателя вообще никогда нельзя надеяться, что он не сваляет дурака, – рассудительно возразил я.
– Ну ладно! Он у меня за это получит! В какую сторону он пошел, когда повернулся на сто восемьдесят градусов?
– Вон туда куда-то.
– Погоди, дай только мне его найти! – воскликнула Нобби и, пустившись по следу, точно малорослая гончая, сгинула, унесенная ветром.
Спустя секунды две или, может быть, три передо мной замерцал Дживс.
– Беспокойный вечер, сэр, – проговорил он. – Я только что выпустил мистера Устрицу.
– Да Бог с ним, с Устрицей. От Устрицы мне не горячо и не холодно. Что меня всерьез беспокоит, это судьба Боко.
– А, да-да, сэр.
– Остолоп несчастный! Надо же ему было так настроить против себя дядю.
– Ваша правда, сэр. Прискорбно, что молодой джентльмен не избрал более примирительный тон.
– Он пропал, если только вы не найдете способа их помирить.
– Да, сэр.
– Разыщите его, Дживс.
– Слушаюсь, сэр.
– Потолкуйте с ним.
– Потолкую, сэр.
– Напрягите все мозговые извилины, чтобы нащупать выход.
– Очень хорошо, сэр.
– Он где-то там бродит в молчании ночи. Хотя молчание будет не таким уж полным, потому что Нобби побежала сказать ему, что она о нем думает. Обойдите парк по кругу, и как услышите громкое сопрано, прямо туда и сворачивайте.
Он исчез, как ему было сказано, а я стал прохаживаться взад-вперед, напряженно морща лоб. Так я морщил его минут, наверное, пять, когда неподалеку от меня возникли какие-то смутные очертания, и я узнал Боко, явившегося ко мне с ответным визитом.
ГЛАВА 16
Боко показался мне притихшим и обновленным, словно его душу пропустили через пресс для отжима белья. В нем сразу можно было угадать человека, которого только что отчитала девушка его мечты, и он еще не успел толком опомниться.
– Привет, Берти, – произнес он слабым, богобоязненным голосом.
– Здорово, Боко.
– Ну и ночка!
– Да, ничего себе.
– У тебя нет при себе фляжки?
– Нет.
– Что же это ты? Надо всегда иметь при себе фляжку с чем-нибудь крепким – на всякий экстренный случай. Как собаки сенбернары в Альпах. Пятьдесят миллионов сенбернаров не могут «шибаться. Я только что перенес эмоциональное потрясение, Берти.
– Нобби тебя отыскала? Его слегка передернуло.
– Я сейчас с ней разговаривал.
– Мне так и показалось.
– Заметно по лицу, да? Ну, конечно. Скажи, это не ты донес ей про «шутейные товары»?
– Да что ты! Конечно, нет.
– От кого-то она узнала.
– Наверное, от дяди Перси.
– Правильно. Она же должна была у него справиться, как у нас прошел обед. Да, ясно, это он послужил ей источником информации.
– Так, значит, она затронула «шутейные товары»?
– О да. Затронула. Ее речи касались отчасти их, а отчасти событий сегодняшней ночи. По обоим вопросам она не стеснялась в выражениях. Это точно, что у тебя нет при себе фляжки?
– Боюсь, что точно.
– Что ж, ладно, – проговорил Боко и на некоторое время погрузился в задумчивость, а очнувшись, задал мне вопрос, как я думаю, откуда девушки нахватываются таких выражений?
– Каких выражений?
– Я бы не рискнул их повторить при джентльменах. Должно быть, обучаются в школе.
– Она что, задала тебе жару?
– Щедрой рукой. Странное это было ощущение, скажу я тебе, когда она меня пропесочивала. Стоишь и плохо соображаешь, а вокруг вьется что-то маленькое и визгливое и кипит злобой. Словно бы на тебя нападает такая собачка, пекинес.
– Не знаю, на меня пекинесы не нападали.
– Можешь спросить у тех, на кого нападали. Тебе подтвердят. Вот-вот вцепится зубами в лодыжку.
– И чем дело кончилось?
– Я остался жив во всяком случае. Но что – жизнь?
– Жизнь – неплохая вещь.
– Никудышная, если ты потерял любимую девушку.
– А ты что, потерял любимую девушку?
– По-видимому. Сам не разберу. Зависит от того, как толковать такие слова: «Ни видеть, ни слышать тебя больше не желаю ни на том, ни на этом свете, тупица ты несчастный».
– Она так сказала?
– Среди прочего.
Я понял, что пришло время утешать и ободрять.
– Я бы не стал из-за этого беспокоиться, Боко. Он удивился.
– Не стал бы?
– Нет, не стал бы. Она говорила это не всерьез.
– Не всерьез?
– Ну конечно.
– Просто так, болтала что придется? Вроде поддерживала светскую беседу?
– Я тебе сейчас объясню, Боко. Я довольно хорошо изучил слабый пол. Наблюдал их в разных настроениях ума. И пришел к выводу, что, когда они вот так кипятятся, их словам не надо придавать значения.
– И ты советуешь не обращать внимания?
– Ни малейшего. Выкинь из головы.
Боко снова помолчал. Потом заговорил, и в его голосе звучала нота ожившей надежды:
– Надо вот еще что иметь в виду: прежде-то она меня любила. Еще вечером любила. Всей душой. Ее собственные слова. Это следует помнить.
– И сейчас любит.
– Ты всерьез так думаешь?
– Вполне.
– Хотя и назвала меня несчастным тупицей?
– Конечно. Ты и есть несчастный тупица.
– Верно.
– Нельзя понимать в прямом смысле слова, которыми девушка бранит тебя в сердцах за то, что свалял непроходимого дурака. Это как у Шекспира, звучит здорово, но ничего не значит.
– Значит, твое мнение, что старая привязанность осталась?
– Определенно. Да Господи, дружище, если она могла тебя любить несмотря на серые фланелевые брюки с заплатой, простым идиотизмом такое чувство задушить нельзя. Любовь не убьешь. Ее святое пламя пылает вечно.
– Кто тебе сказал?
– Дживс.
– Уж Дживс-то должен знать, верно?
– А как же. На Дживса можно положиться.
– Ну, конечно, можно. Ты меня здорово утешил, Берти.
– Стараюсь, Боко.
– Ты вернул мне надежду. И поднял меня из глубин отчаяния.
Он заметно приободрился. Не то чтобы уж прямо расправил плечи и выпятил подбородок, но духом явно воспрял. Еще миг, казалось мне, и к нему вернется былая беспечность. Но тут ночную тьму прорезал женский голос, называющий его имя.
