2. Полемика Каутского с оппортунистами
В русской литературе переведено, несомненно, неизмеримо большее количество произведений Каутского, чем в какой бы то ни было другой. Недаром шутят иные немецкие социал-демократы, что Каутского больше читают в России, чем в Германии (в скобках сказать, в этой шутке есть гораздо более глубокое историческое содержание, чем подозревают те, кто пустил ее в ход, именно: русские рабочие, предъявив в 1905 году необыкновенно сильный, невиданный спрос на лучшие произведения лучшей в мире социал-демократической литературы и получив неслыханное в иных странах количество переводов и изданий этих произведений, тем самым перенесли, так сказать, на молодую почву нашего пролетарского движения ускоренным образом громадный опыт соседней, более передовой страны).
Особенно известен у нас Каутский, кроме своего популярного изложения марксизма, своей полемикой с оппортунистами и с Бернштейном во глав их. Но почти неизвестен факт, которого нельзя обойти, если ставить себе задачей проследить, как скатился Каутский к невероятно-позорной растерянности и защите социал-шовинизма во время величайшего кризиса 1914 — 1915 годов. Это именно тот факт, что перед своим выступлением против виднейших представителей оппортунизма во Франции (Мильеран и Жорес) и в Германии (Бернштейн) Каутский проявил очень большие колебания. Марксистская "Заря",[8] выходившая в 1901 — 1902 гг. в Штутгарте и отстаивавшая революционно-пролетарские взгляды, вынуждена была полемизировать с Каутским, называть "каучуковой" его половинчатую, уклончивую, примирительную по отношению к оппортунистам резолюцию на Парижском международном социалистическом конгрессе 1900 года.[9] В немецкой литературе были напечатаны письма Каутского, обнаружившие не меньшие колебания его перед выступлением в поход против Бернштейна.
Неизмеримо большее значение имеет, однако, то обстоятельство, что в самой его полемике с оппортунистами, в его постановке вопроса и способе трактования вопроса мы замечаем теперь, когда изучаем историю новейшей измены марксизму со стороны Каутского, систематический уклон к оппортунизму именно по вопросу о государстве.
Возьмем первое крупное произведение Каутского против оппортунизма, его книгу "Бернштейн и социал-демократическая программа". Каутский подробно опровергает Бернштейна. Но вот что характерно.
Бернштейн в своих геростратовски-знаменитых "Предпосылках социализма" обвиняет марксизм в "бланкизме" (обвинение, с тех пор тысячи раз повторенное оппортунистами и либеральными буржуа в России против представителей революционного марксизма, большевиков). При этом Бернштейн останавливается специально на марксовой "Гражданской войне во Франции" и пытается — как мы видели, весьма неудачно — отождествить точку зрения Маркса на уроки Коммуны с точкой зрения Прудона. Особенное внимание Бернштейна вызывает то заключение Маркса, которое этот последний подчеркнул в предисловии 1872 года к "Коммунистическому Манифесту" и которое гласит: "рабочий класс не может просто взять в руки готовой государственной машины и пустить ее в ход для своих собственных целей".
Бернштейну так "понравилось" это изречение, что он не менее трех раз в своей книге повторяет его, толкуя его в самом извращенном, оппортунистическом смысле.
Маркс, как мы видели, хочет сказать, что рабочий класс должен разбить, сломать, взорвать (Sprengung, взрыв, — выражение, употребленное Энгельсом) всю государственную машину. А у Бернштейна выходит, будто Маркс предостерегал этими словами рабочий класс против чрезмерной революционности при захвате власти.
Более грубого и безобразного извращения мысли Маркса нельзя себе и представить.
Как же поступил Каутский в своем подробнейшем опровержении бернштейниады?
Он уклонился от разбора всей глубины извращения марксизма оппортунизмом в этом пункте. Он привел цитированный выше отрывок из предисловия Энгельса к "Гражданской войне" Маркса, сказав, что, по Марксу, рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной, но вообще может овладеть ей, и только. О том, что Бернштейн приписал Марксу прямо обратное действительной мысли Маркса, что Маркс с 1852 года выдвигал задачу пролетарской революции "разбить" государственную машину, об этом у Каутского ни слова.
Вышло так, что самое существенное отличие марксизма от оппортунизма по вопросу о задачах пролетарской революции оказалось у Каутского смазанным!
"Решение вопроса о проблеме пролетарской диктатуры — писал Каутский "против" Бернштейна — мы вполне спокойно можем предоставить будущему"
(стр. 172 нем. издания).
Это не полемика против Бернштейна, а в сущности уступка ему, сдача позиций оппортунизму, ибо оппортунистам пока ничего большего и не надо, как "вполне спокойно предоставить будущему" все коренные вопросы о задачах пролетарской революции.
Маркс и Энгельс с 1852 года по 1891 год, в течение сорока лет, учили пролетариат тому, что он должен разбить государственную машину. А Каутский в 1899 году, пред лицом полной измены оппортунистов марксизму в этом пункте, проделывает подмен вопроса о том, необходимо ли эту машину разбить, вопросом о конкретных формах разбивания и спасается под сень "бесспорной" (и бесплодной) филистерской истины, что конкретных форм наперед знать мы не можем!!
Между Марксом и Каутским — пропасть в их отношении к задаче пролетарской партии готовить рабочий класс к революции.
Возьмем следующее, более зрелое, произведение Каутского, посвященное тоже в значительной степени опровержению ошибок оппортунизма. Это — его брошюра о "Социальной революции". Автор взял здесь своей специальной темой вопрос о "пролетарской революции" и о "пролетарском режиме". Автор дал очень много чрезвычайно ценного, но как раз вопрос о государстве обошел. В брошюре говорится везде о завоевании государственной власти, и только, т. е. выбрана такая формулировка, которая делает уступку оппортунистам, поскольку допускает завоевание власти без разрушения государственной машины. Как раз то, что Маркс в 1872 году объявил "устарелым" в программе "Коммунистического Манифеста", возрождается Каутским в 1902-м году.
В брошюре посвящен специальный параграф "Формам и оружию социальной революции". Здесь говорится и о массовой политической стачке, и о гражданской войне, и о таких "орудиях силы современного крупного государства, как бюрократия и армия", но о том, чему уже научила рабочих Коммуна, ни звука. Очевидно, Энгельс недаром предостерегал, особенно немецких социалистов, против "суеверного почтения" к государству.
Каутский излагает дело так: победивший пролетариат "осуществит демократическую программу" и излагает параграфы ее. О том, что нового дал 1871-ый год по вопросу о замене пролетарскою демократией демократии буржуазной, ни звука. Каутский отделывается такими "солидно" звучащими банальностями:
"Очевидно само собой, что мы не достигнем господства при теперешних порядках. Революция сама предполагает продолжительную и глубоко захватывающую борьбу, которая успеет уже изменить нашу теперешнюю политическую и социальную структуру".
Несомненно, что это "очевидно само собой", как и та истина, что лошади кушают овес и что Волга течет в Каспийское море. Жаль только, что посредством пустой и надутой фразы о "глубоко захватывающей" борьбе обходится насущный для революционного пролетариата вопрос о том, в чем же выражается "глубина" его революции по отношению к государству, по отношению к демократии, в отличие от прежних, непролетарских революций.
Обходя этот вопрос, Каутский на деле по этому существеннейшему пункту делает уступку оппортунизму, объявляя грозную на словах войну ему, подчеркивая значение "идеи революции" (многого ли стоит эта "идея", если бояться пропагандировать рабочим конкретные уроки революции?), или говоря: "революционный идеализм прежде всего", или объявляя, что английские рабочие представляют из себя теперь "едва ли многим большее, чем мелких буржуа".
"В социалистическом обществе — пишет Каутский — могут существовать рядом друг с другом… самые различные формы предприятий: бюрократическое (?), тред-юнионистское, кооперативное, единоличное"… "Существуют, например, предприятия, которые не могут обойтись без бюрократической (?) организации, — таковы железные дороги. Тут демократическая организация может получить такой вид: рабочие выбирают делегатов, которые образуют нечто вроде парламента, и этот парламент устанавливает распорядок работ и наблюдает за управлением бюрократического аппарата. Другие предприятия можно передать в ведение рабочих союзов, третьи можно организовать на кооперативных началах"
