Читаем без скачивания Кривые деревья - Эдуард Дворкин

Похоже, они двигались без всякой цели и чуть ли не по кругу!

Толчком возвращенная к действительности, Любовь Яковлевна с беспокойством ощутила, что скорость кареты заметно увеличилась. Лошади шли галопом, уродливый извозчик, привстав, лупил по крупам волосяною плеткой, сам получая удары по голове и толстой спине от размахавшегося зонтиком Игоря Игоревича.

Непроизвольно взвизгнув на крутом повороте, с ощущением отрывающегося желудка и сильнейшим еканьем в селезенке, молодая писательница отчаянно уцепилась за рукав мужа, однако сразу была отброшена в сторону.

— Останови… прекрати… умоляю!..

— Ты хочешь знать, — продолжая молотить извозчика, громовым голосом отвечал Игорь Игоревич, — и ты узнаешь!

— Я сейчас умру! Ах! А-а-а! — подавляя множественные позывы, пронзительно стенала несчастная.

— …хоешь ать — уаешь!

Лошадей уже не нужно было понукать — обезумевшие животные понесли, отчаянное ржанье разрывало барабанные перепонки и евстахиевы трубы, проникая в самые лобные пазухи, металлические ободья колес страшно скрежетали по булыжнику, ужасающе выл и матерился кучер. Карету швыряло из стороны в сторону, накреняло, подбрасывало, она вот-вот готова была опрокинуться. С тщетными мольбами о помощи Любовь Яковлевна вертко каталась по сиденью, внезапно взмывала в воздух и, противу воли перекувырнувшись, неловко приземлялась на пол или прилеплялась к стенке.

Неописуемые физиологические страдания прямо-таки убили в Любови Яковлевне все человеческое, но не могли затронуть писательское, и теперь это писательское, внетелесное и неподвластное, внимательно наблюдало и тщательно фиксировало в Любови Яковлевне события, произошедшие далее.

В адской какофонии звуков чуткое писательское ухо уловило нечто новое. Это были щелчки, сухие и отрывистые, неприятные, чрезвычайно похожие на те, что каждодневно слышала она дома. Без всякого сомнения, это были выстрелы. Внезапную догадку подтвердило и обстоятельство вытекающее. В задней стенке кареты появилось небольшое круглое отверстие, разглядеть которое в темном нутре сумасшедше несущегося экипажа мог только проницательный писательский взгляд.

Немедленно выглянувши в оконце, молодая авторесса узрела картину, достойную, может быть, пера Майн Рида. В неверном, мятущемся свете уличных фонарей, взлетая в воздухе всеми колесами, за ними мчалась пролетка с сорванным верхом. Какие-то люди (вновь — какие-то!) с разверстыми, захлебывающимися на ветру ртами, подскакивая и едва не вылетая на припорошенную снегом мостовую, отчаянно преследовали их и, вероятно, требовали остановиться. Демонстрируя очевидную серьезность намерений, головорезы палили из пистолетов, и пули с визгом пролетали мимо экипажа.

— Пять револьверов, — неожиданно спокойно и внятно произнес вывалившийся из-под суконной полости Игорь Игоревич. — Все — системы Нагана, последней конструкции, калибр 12,6. — Он сунул руки в карманы пальто и выдернул два пистолета. — Что ж, посмотрим… Наган против Стечкина… А ты, душа моя, — неожиданно обратился Игорь Игоревич к супруге, — будь добра, не поднимайся с пола и крепко обними меня за ноги!..

В любой иной ситуации несомненно отклонив подобное предложение, здесь Любовь Яковлевна безоговорочно подчинилась. Распластавшись на животе (где были любимая кровать и чудесный персидский ковер!) и упираясь локтями в пол, она обхватила сухие лодыжки мужа, тем временем переместившегося к растрескавшемуся заднему оконцу. С ловкостью макаки (пальмы, лазурное море, туземцы, прекрасный прямоносый незнакомец — удастся ли еще когда-нибудь помечтать?!)… с ловкостью макаки удерживая относительное равновесие в замкнутом безумном пространстве, Игорь Игоревич выбил мешавшее прохудившееся стекло и недвусмысленно просунул наружу два длинных вороненых ствола.

— Боже! Сохрани… спаси… помилуй! — нечто в этом роде совсем кликушески собиралась выкрикнуть Любовь Яковлевна, может быть, с приступами истерического рыдания — проявление эмоций на сей раз не состоялось… каретув тысячный раз швырнуло, голова молодой женщины откинулась и, с разгону мотнувшись вперед, тараном вошла между напрягшихся коленей мужа, тотчас же намертво сомкнувшихся. Шерстяные панталоны Игоря Игоревича забивали дыхание, царапали лицо, что-то твердое упиралось Любови Яковлевне в затылок, положение ее, бывшее отчаянным, становилось попросту безвыходным. Тело молодой дамы начало обмякать, в мозгу, лишенном притока питательного кислорода, развертывались картины идеальные и бесконечно далекие…

Вот она, маленькая Любаша-растрепаша, в одной рубашонке бежит по пойменному лугу, мальчик в поярковых порточках, с огромной заусеницей гонится за нею, приплясывая и фиглярствуя. Озорник хочет напугать ее, но Любаша знает, что заусеница совсем не страшная, ее легко обрезать большими садовыми ножницами… оборотившись, она грозит мальчику пальчиком. А окрест разлита благодать, и слышен благовест, и ощущение большой предстоящей жизни теснит и полнит детскую грудь…

— Стоп! — прямо-таки одернула Любовь Яковлевну ее литераторская сущность. — Останови поток банальностей! Проникнись моментом! Кульминация романа!!

И снова писательское, неподвластное и внетелесное, наблюдало, вычленяло, фиксировало.

Карета бешено неслась навстречу погибели. Распалившийся Игорь Игоревич с болезненным сладострастием палил из обоих стволов по преследователям. Разбойники не отставали, поливая их градом пуль, по счастию, никого не задевавших. Рискуя задохнуться или сломать себе шею, Любовь Яковлевна безостановочно молила Провидение о скорейшей развязке.

— Они совсем не умеют стрелять, — трубно расхохотался Игорь Игоревич. — Они метят в колеса, — тут же зычно выкрикнул он. — Мерзавцы хотят захватить меня живьем!..

В то же мгновение молодая писательница уловила под собою характерный хруст разламывающейся древесины и увидела, как левое заднее колесо, не перестававшее отчаянно вертеться, последовательно превращается в щепы, труху, пыль. Рассыпающийся экипаж завалился набок, сшиб афишную тумбу и перестал существовать вовсе. Все смешалось (вспомнился и тут же забылся благословенный дом Облонских), страшно кричали искалеченные, бьющиеся в агонии лошади, кучер, подброшенный ужасною силой, висел, зацепившись брезентовой венцераткой, на ветвях огромного кривого дерева, люди в черных плащах извлекали из-под обломков изрыгающего непотребности (это были последние услышанные ею слова мужа) Игоря Игоревича и, завернув ему голову воротником, споро переносили в свою не пострадавшую вовсе пролетку…

Далеко и красиво раскинув руки, Любовь Яковлевна лежала на огромном сугробе, свеженасыпанном и мягком.

23

Хрустально-голубые своды величественно стоят в немыслимой вышине, малиновый благовест тяжко плывет в знойном мареве, пойменный луг раскинулся безбрежно, ныряют в воздушные ямы и пронзительно верещат стремглавые пупырчатые коростели, чу! — квакнулось недалече в болотце и отозвалось, угукнулось, пошло гулять в синем, по сосенке, бору — щедрится природа, улыбится, манит к своим тайнам, вот-вот приоткроет. Бежит в коротенькой рубашонке девчушка, и мальчик гонится за нею в поярковых порточках, с большой тяжелой заусеницей. Чего надобно мальчику? Не знает Любаша. А впереди — большая жизнь, и полнится детская грудь предвкушением неизбывности бытия, и есть в нем сладкий миг, и сумрачные грозы, и отдаленные седой зимы стрекозы…

И вдруг — отодвинулось все с невозможной скоростью, стрекозы налетели, ледяные, верткие, и жалили в открытое лицо. Было вокруг только черное и белое, черное она разгоняла руками, белым отирала разгорячившийся лоб — прошло несколько времени, прежде чем стала она различать очертания и контуры, ноги сами несли ее по обезлюдевшим улицам, уже узнавала она места… вот Офицерская, Прачечный переулок, дом Ефремовой на Гагаринской, 1-й Спасский переулок, Шестилавочная улица, Графский…

Не отдавая, может быть, себе отчета в действиях, молодая женщина вбежала в знакомый подъезд и, перепрыгнувши несколько ступеней, со всею силой провернула медный гребень звонка. Сейчас она увидит того, кто поймет, сможет утешить и помочь…

Дверь распахнулась. Любовь Яковлевна стремительно вошла. В гостиной горел свет. За ореховым бюро, спиною к ней сидел человек, которому сейчас она могла довериться. Молодая писательница подошла, положила замерзшие ладони на широкие ватные плечи. Вздрогнувши всем телом, человек обернулся, и сердце Любови Яковлевны, оборвавшись, ухнуло в брюшную полость. Это был не тот Тургенев! Холодное, брезгливое, хрестоматийное лицо бесстрастного эстета и отъявленного себялюбца! Но самым ужасным в представшем облике была, конечно, борода — вызывающе высветленная персолем и демонстративно завитая колечками!