у меня никогда этого и в мыслях не было.
— Нина… — Борис шагнул к ней, нелепо выставив перед собой бутылку. — Ниночка… Я за эти дни много всякого передумал. Понимаешь, когда ты ушла, мне ведь и в голову не пришло ничего такого… А потом как-то все завертелось, работа, отец болел, я днем за баранкой, а по ночам документы лопатил… поставщики тоже, клиенты… Нин, я ночевал на работе, родителей не видел, не то что… а потом, когда разгребся немного, когда все устаканилось, то… я не знаю, как объяснить…
— С глаз долой, из сердца вон, — холодно улыбнулась она. — Понимаю.
— Нет, все совсем не так. — Теперь он прижал бутылку к груди. — То есть, наверное, так, но не так, как ты говоришь! Я действительно как-то не вспоминал… а когда вспоминал, то тебя ведь все равно не было. Ну и я как-то подумал: и ладно, пусть будет так. В конце концов, раз ты выбрала уйти, значит, знала, что делаешь.
— Вообще-то не знала. — Нина печально качнула головой. — На самом деле я думала, проще будет. А оказалось… знаешь, быть матерью-одиночкой в девятнадцать лет, без образования, практически без профессии и без помощи — это было очень тяжело.
— Совсем без помощи? У тебя же какие-то родные были?
— Бабушка. Она умерла, когда Павлику полтора года было. Вот тогда я и узнала, — она горько усмехнулась, — почем фунт лиха. Знаешь, когда у тебя у самой хлеба по блокадной норме, это еще ничего, это можно пережить. Но когда ты варишь ребенку манку на воде, потому что не можешь купить молока, вот это по-настоящему тяжело.
— Тогда я не понимаю. — Он перестал наконец нянчиться с бутылкой, поставил ее на стол и сделал шаг к Нине. — Я, конечно, обидел тебя и вообще показал себя полным болваном, но, если все было так плохо, если на молоко денег не было, почему ты ко мне не пришла? Нет, конечно, гордость и все такое, но должны же и границы какие-то быть? Нина, неужели ты думала, что я откажусь от ребенка? Что не стану помогать? Что хоть словом упрекну?
— Хочешь сказать, приди я тогда, ты бы обрадовался?
— Не хочу. Потому что не знаю, а врать сейчас смысла нет. Не знаю, может, и не обрадовался бы, но ребенка бы признал, и помогал бы, и…
Борис не договорил, мелькнувшее в голове продолжение: «может, и поженились бы, и жили бы вместе до сих пор, растили бы сына, а может, и еще парочку детей склепали бы…» так и не прозвучало.
— А ведь я чуть не пришла, — немного помолчав, призналась Нина. — У меня тогда совсем край был: или погибать, или идти к тебе, в ноги падать.
— Что уж сразу так, в ноги падать? — недовольно поджал он губы. — Что я, изувер какой, не человек?
— Я тогда еще обижена на тебя была, сильно. Вот и накручивала себя. Знаешь, когда все плохо, такие мысли сами в голове появляются: «Если бы ты от нас не отказался, то не пришлось бы крошки собирать и копейки считать…»
— Да не отказывался я от вас! Просто не знал… ну ладно, не особенно и хотел знать. Но ты говоришь, чуть не пришла. Почему чуть? Почему не пришла?
— Потому что мне Дева Мария помогла, — серьезно ответила она.
— Какая Дева Мария? — не понял он.
— А что, их много? Дева Мария, Пресвятая Богородица. Послала мне Лизу и Асю Семеновну… впрочем, дело не в них. Дело в том, что у меня появились работа и постоянная зарплата. И знаешь, когда денег стало хватать не только на самое необходимое, но и немножечко на лишнее, так, побаловать себя и Павлика какой-нибудь мелочью, обида на тебя стала уходить. Испаряться. Ну, ты выбрал такой путь — имел право. Я выбрала другой — тоже имею право. У меня все хорошо, ну и пусть тебя тоже удача не оставит. Я уже давно про тебя плохо не думаю, правда, Боря.
— Точнее, ты про меня вообще давно не думаешь, — мрачно уточнил он.
— Ты обо мне тоже наверняка не часто вспоминал, — легко улыбнулась она. — И пойдем наконец на кухню.
Борис прихватил шампанское и послушно направился за ней.
— Сядь, — Нина указала на табурет, — а то мне к шкафчику не подойти.
Борис послушно присел и поджал ноги, спрятав их под табурет. Неуверенно осмотрелся и спросил:
— А Павлуша… его нет дома?
— Нет. Он сейчас у моей подруги. — Нина достала из навесного шкафчика два фужера и поставила на стол. — Я решила, что сначала нам нужно без него поговорить. Надеюсь, ты не возражаешь?
— Нет, конечно, разумеется, ты права. Просто я… если честно, очень хочется его увидеть, не на фотографии, а живьем.
— Увидишь еще, — заверила Нина и весело скомандовала: — Открывай уже шампанское! Раньше ты это ловко делал, надеюсь, не разучился?
Борис взглянул на нее с забавной смесью сомнения, испуга и надежды. Он был явно смущен столь доброжелательным приемом. То есть Борис, конечно, надеялся, что Нина не набросится на него с кулаками и, возможно, даже не устроит истерику, обвиняя во всех смертных грехах, но холодную обиду, неприязнь и даже отвращение посчитал бы вполне заслуженным наказанием. Нина же смотрела на него ясными спокойными глазами и улыбалась! Улыбалась! Как будто не было в ее жизни ничего горького по его вине, как будто расстались они много лет назад хорошими друзьями, и вот теперь случай свел их снова, и ничего, кроме приятных воспоминаний, их встреча у Нины не вызывает… но так ведь не может быть? Нинка, конечно, никогда не была злой истеричкой, но ведь не святая же она?!
А Нина смотрела на первого мужчину в своей жизни, на отца своего ребенка и, к собственному удивлению, понимала, что она действительно не держит на него зла. Обиды, слезы, боль — все это осталось далеко в прошлом. Наверное, если бы не «Дамское рукоделие», которое дало Нине возможность зарабатывать на нормальную жизнь для себя и Павлика, если бы не Ася Семеновна с Лизой, всегда ненавязчиво поддерживающие и помогающие, эти обиды не просто копились бы, а росли снежным комом, и за прошедшие годы превратили бы ее, Нину, именно в такую женщину, которую так боялся увидеть Борис, — злую, беспощадную, ненавидящую.
Она же, занятая своей жизнью, сумела просто отбросить прошлое. Ну, было и было. Исчез Борис, зато Павлик остался, и это гораздо важнее. Нина сказала Асе Семеновне правду, она никогда не ненавидела Бориса, а потом и вовсе забыла о
