— Я не могу отпустить тебя, — сказал Генри. — Мы закроем дверь.
К тому моменту я почти сошла с ума. Мне казалось, что я теряю рассудок от желания.
Я возвращаюсь домой. Хьюго читает газету. Как все здесь мило, компактно, бесцветно! Но у меня есть Генри, и я вспоминаю его слова в пик наслаждения. Никогда еще я не была так естественна, не испытывала столь сильных чувств. Сегодня мне было безразлично, что Фред стал свидетелем моего помешательства. Я хотела посмотреть миру в лицо и крикнуть во весь голос: «Я люблю Генри!»
Не знаю, почему я так доверяю ему, почему мне хочется отдать ему все сегодня ночью — свою правду, свой дневник, свою жизнь. Мне даже захотелось, чтобы Джун вдруг предупредила о своем скором приезде, и почувствовать острую боль от близкой разлуки.
Я ходила на сеанс массажа. Массажистка оказалась миниатюрной хорошенькой женщиной. На ней был купальный костюм. Я видела ее грудь, когда она наклонялась надо мной, — маленькую, но упругую. Я чувствовала прикосновения ее рук к моему телу, видела ее губы рядом с моими. На какое-то мгновение мое лицо оказалось рядом с ее ногами, я даже могла бы поцеловать их. Я невероятно возбудилась. И вдруг осознала, что желание уничтожает меня. А вдруг я разочаруюсь? Поцеловать ли мне ее? Я чувствовала, что она не лесбиянка и может оскорбить меня в ответ. Острота момента прошла. Эти полчаса были для меня таким изысканным страданием! Какая это мука — хотеть быть мужчиной! Я удивилась себе, поняв свои чувства к Джун. А ведь только вчера я клеймила то, что мы с Хьюго называем коллективной сексуальностью — безликой, неразборчивой, которая теперь так мне понятна.
Я пишу Генри:
Начались гонения — болезненные, оскорбительные, — и я должна защищать Д. Г. Лоуренса. Я с нетерпением жду того дня, когда смогу защищать твою прозу, как ты защищал Бунюэля.
Я рада, что не покраснела перед Фредом. Тот день был высочайшим пиком моей любви, Генри. Мне хотелось кричать: «Сегодня я люблю Генри!» Может быть, тебе хотелось, чтобы я тогда сделала вид, будто это обычное дело, не знаю. Напиши мне. Мне нужны твои письма — они утверждают реальность. Один мой знакомый хочет запугать меня. Когда я говорю с ним о тебе, он настаивает, что ты не можешь оценить меня по достоинству. Он не прав.
Еще одно письмо к Генри:
Это очень странно, Генри. Раньше, когда я откуда-нибудь приходила домой, сразу садилась за дневник. Теперь я хочу писать тебе, говорить с тобой. Наши «дела» так неестественны. Когда в моей жизни, как сегодня, образуется вакуум, я чувствую отчаянную необходимость увидеть тебя. Я намекнула Хьюго, что завтра вечером мы могли бы пойти куда-нибудь, но он не захотел даже слышать.
Я обожаю, когда ты говоришь: «Все, что происходит, — хорошо». Я тоже говорю: «Все, что происходит, — чудесно». Все во мне поет на разные голоса, я пробудилась к жизни. Господи, Генри, в тебе одном я нашла этот цветущий буйный восторг, только ты можешь мгновенно разогнать кровь в моих жилах, только с тобой я ощущаю всю полноту жизни. Я почти привыкла к мысли, что со мной что-то не так. Казалось, у окружающих прекрасно работают тормоза, у всех, кроме меня. Теперь, когда я чувствую твой восторг от жизни, голова у меня идет кругом. Генри, что мы будем делать в ту ночь, когда Хьюго уедет в Лион? Сегодня мне кажется, я с удовольствием шила бы тебе шторы, а ты бы говорил со мной.
Как ты думаешь, мы счастливы вместе, потому что воображаем, что попадаем в какой-то «другой мир», а с Джун тебе казалось, что все вокруг становится более таинственным, непонятным, запутанным?
Я встречаюсь с Генри на сером, невзрачном вокзале. Моя кровь вскипает, и я вижу, что с ним происходит то же самое. Он говорит, что еле дошел до вокзала, потому что чувствовал себя совершенно обессиленным желанием. Я отказываюсь идти к нему на квартиру, ведь там Фред, и предлагаю гостиницу «Анжу», куда меня водил Эдуардо. Я замечаю подозрительность в глазах Генри, и мне это очень нравится. Мы направляемся в гостиницу. Он хочет, чтобы я сама поговорила с портье. Я объясняю, что мы хотели бы получить комнату номер три. Она отвечает, что это будет стоить тридцать франков. Я качаю головой:
— Мы заплатим двадцать пять, — и снимаю ключ с крючка на доске.
Я ступаю на первые ступеньки лестницы. Генри останавливает меня на полпути и целует.
Мы в комнате. Он смеется своим теплым смехом:
— Анаис, ты просто дьяволица!
Я ничего не отвечаю. Он так нетерпелив, что я даже не успеваю раздеться.
Остальное я помню очень смутно. Я удивлена напряженностью и страстностью этих часов. Помню только жадность Генри, его энергию, как он сказал, что у меня хорошенькая попка, а еще помню бесконечный поток удовольствия, волны радости, поток счастья и долгие-долгие часы совокупления. Равенство! Та глубина, которой я так хотела достичь, тьма, законченность, Абсолют. Самые глубины моего существа затронуты его плотью, я подпала под его власть. Генри кричит:
— Скажи, скажи мне, что ты чувствуешь!
А я не могу. В висках стучит кровь. Мне хочется дико завыть. Нечленораздельные звуки льются из моего лона, как мед.
Меня переполняет дикая радость, я чувствую себя побежденной, у меня нет слов.
Боже, я познала такую покорность, отдала всю себя, без остатка, больше мне нечего дать Генри!
Но я лгу. Я выдумываю и приукрашиваю. Мои слова неточны, недостаточно беспощадны. Они уводят от правды, скрывают ее. Я не успокоюсь, пока не расскажу о своем погружении в чувственность, темном, величественном и необузданном.
В тот день перед нашей встречей Генри написал мне:
Все, что я могу сказать: я схожу от тебя с ума! Я пытался написать письмо и не смог. С нетерпением жду момента, когда увижу тебя. До вторника еще так далеко! И не только до вторника — мне хочется, чтобы ты оставалась у меня всю ночь и я мог обладать тобой много раз. Мне очень тяжело отпускать тебя от себя, пробыв вместе несколько часов. Когда я вижу тебя, я забываю все, что хотел сказать. Нам дорога каждая секунда, слова не нужны. Я чувствую себя счастливым уже потому, что могу говорить с тобой. Я люблю твой блеск, твои приготовления к нашему полету, твои ноги — и это тепло между ними. Да, Анаис, я хочу сорвать с тебя маску. Я веду себя с тобой слишком мягко. Я жажду долго и страстно смотреть на тебя, задрать подол твоего платья, ласкать, изучать с головы до ног. Знаешь, вряд ли я по-настоящему тебя видел. Не знаю, как объяснить, что я чувствую. Я живу в вечном ожидании. Ты приходишь — и время отступает, как во сне. Я осознаю, что ты была здесь, лишь когда ты уходишь. Слишком поздно. Ты парализуешь меня. Я пытаюсь представить твою жизнь в Лувесьенне, и не могу. Твои книги? Они кажутся такими нереальными. Лишь когда ты приходишь и я могу смотреть на тебя, картина проясняется. Но ты всегда так быстро исчезаешь, и я не знаю, что мне делать. Да, я вспоминаю одну сказку Пушкина. В моем воображении ты сидишь на троне, на шее сверкают драгоценности, на пальцах множество колец, ногти накрашены. Ты говоришь со странным испанским акцентом и будто живешь во лжи, которая в действительности не ложь, а волшебная сказка. Я слегка пьян, Анаис. Я говорю себе: «Вот первая женщина, с которой я могу быть совершенно искренним». И вспоминаю твои слова: «Ты мог бы одурачить меня, обмануть, а я бы даже не поняла этого». Когда я гуляю по бульварам и размышляю, то понимаю, что не могу одурачить тебя, хотя и хотел бы. Я никогда не смогу стать совсем верным и преданным — это не в моем характере. Я люблю женщин и жизнь, слишком люблю и даже не знаю, что именно люблю больше. Смейся, Анаис… Я так люблю слушать твой смех! Ты единственная женщина, у которой есть чувство юмора и мудрая терпимость. Это ужасно, но мне кажется, что ты сама заставляешь меня предать тебя. Я люблю тебя. Но что заставляет тебя поступать так — любовь? О, как это прекрасно — любить и быть свободным!
