— Как?
— Ну она же ее лучшая подруга. Они вместе учились в колледже. Эта Зельма ко всем придирается, а сама грязнуля, после нее в ванной прямо болото. Так, четыре... ну вы с синьором Блэквудом — это шесть, и еще художник из Неаполя, Чезаре Бартоломео. Он ничего, все по полям бродит и бабочек рисует. Восходы, закаты, все такое... Я его видела однажды, когда купалась. Сам высокий, а спрятался за во-от таким камушком и подсматривает.
— Фу!
— Да он безобидный. Художники, они такие. Выходит, семь гостей.
— Ну не думаю, что меня к ним причислят. Скорее всего, меня будут кормить отдельно.
— Тогда приходи к нам на кухню. Синьора Марионелла — это кухарка — готовит так, что смерть талии! Настоящая итальянская еда — в ресторанах ты ее не попробуешь.
— Приду. Джемма, а ты первый год здесь работаешь?
— Нет, уже третье лето. И два раза на рождественских каникулах. Синьора любит этот дом, чаще бывает здесь, чем в Англии.
— А мистер Блэквуд... он здесь часто бывал?
— На моей памяти — раза три. В последний раз, зимой, вышел скандал с его секретаршей, такой блондинкой в стиле вамп. Представляешь, она заявила синьоре, что в ее возрасте — синьоры, не блондинки — короткие юбки надо уже постепенно удлинять.
— Ого!
— Не то слово. Правда, между нами, блондинка была абсолютно права. Синьора надела такое платьишко... Видимо, блондинку расстреляли?
— Нет. Но она... больше не работает.
— Понятно. Ладно, я побегу, а то зануда будет ругаться. Если что-то понадобится — звони, не стесняйся. Чао!
Кэти вернулась в свою комнату и уселась на кровать. Что ж, может, это и к лучшему. Хоть отдохнет по-человечески.
Волосы на голове сбились в колтун, и Кэти решила принять душ и вымыть голову. Свой фен она забыла, а здесь его, разумеется, не оказалось, так что девушка завернулась в полотенце и отправилась сушить волосы на балкон. Теплый вечерний ветерок, пусть даже и с легким ароматом конюшни, вполне справился с работой фена, и Кэти как раз собиралась снять полотенце и переодеться в ночную сорочку, когда дверь распахнулась и на пороге возник белокурый демон по имени Брюс.
— Спэрроу! Опять я не вовремя! А ведь шел бы помедленнее — успел бы на стриптиз. Давай одевайся, идем пить шампанское.
— С какой это стати? Я же обслуживающий персонал.
— Да уж, если судить по комнате — то что-то на уровне дворника. Хочешь, я поговорю с Пру? У нее аллергия на моих секретарш, но если...
— Не надо. Я вполне обжилась, к тому же у меня масса планов. Мы с Джеммой идем купаться на рассвете.
— Голыми?
— Босс, ты еще о чем-нибудь думаешь? Кроме работы, разумеется, и голых женщин?
— С некоторых пор — нет, Спэрроу. Видишь ли, из-за твоей несговорчивости я уже целый месяц соблюдаю целибат, если ты знаешь, что это такое...
— Я-то знаю, а вот ты, видимо, нет, потому что целибат соблюдают исключительно духовные лица.
— Хочешь сказать, что я бездуховен? Неправда! Под этой броской оболочкой скрывается тонкая, ранимая, трепетная натура...
— Брюс! Дай мне одеться. Прости, но придется подождать за дверью. В этой ванной я одеться не смогу, там очень тесно.
— А может, я отвернусь?
— В коридор! И я запру дверь.
— А я шел, хотел ее развлечь, позвать на вечерний коктейль...
— Кормить не будут?
— Так, по мелочи. Канапе, жюльены, птифуры и соленые орешки.
— Эх... ладно, потом наведаюсь на кухню. Брюс, тебе звонили из Гонконга, Лондона и Берна. Перезвонишь?
— Давай телефон. Так уж и быть, на время пребывания на Сицилии оставлю тебе только компьютер, на звонки буду отвечать сам.
— Смотри не надорвись.
— Спэрроу, ты потрясающая нахалка. Так с боссами никто в целом мире не разговаривает.
Кэти склонила голову на плечо, в зеленых глазах мелькнул веселый огонек.
— Так ни у кого в мире и нет таких боссов, мистер Блэквуд. Таких потрясающих, немыслимых, невозможных — и обаятельных.
Брюс Блэквуд открыл рот, потом закрыл его и без звука убрался в коридор. Кэти рассмеялась. Почему-то сейчас она была абсолютно счастлива. По дороге в Большую Флорентийскую гостиную — насчет названия ее просветил Брюс — Кэти вновь оробела и нахмурилась.
— Босс, ты уверен, что мне стоит туда идти? Твоя леди считает меня прислугой и в принципе...
— А меня очень мало колышет, что считают другие. Ты — мой помощник, Спэрроу. Ты знаешь в десять раз больше моих коммерческих тайн, чем любой из собравшихся сейчас в гостиной.
— Я не сомневаюсь, что тебя это не колышет. Но меня...
— Ни секунды не могу без работы, ты же знаешь. Ты верхом ездишь?
— Нет. Я люблю лошадей, но немного боюсь их. А показушничать не хочу.
— Это ты о Пруденс? Да нет, она хорошая наездница.
— Не сомневаюсь. В седле она сидит изящно. Но ее эффектное появление верхом на громадном жеребце — перебор.
— Почему, если она на нем ездила...
— Брюс, жара не спала до сих пор, хотя уже стемнело. Здешние дороги либо каменистые, либо пыльные. По каменистым ездить трудно, по пыльным — грязно. Как ты думаешь, можно ли вернуться с долгой верховой прогулки, даже не вспотев, а к тому же сохранить белоснежные рейтузы в их первозданной чистоте? Я думаю, твоя леди Пилбем прекрасно осведомлена, когда приходит паром, и потому просто выехала тебе навстречу. Ведь она действительно хорошо смотрится верхом.
— Ты злая, Спэрроу. Но очень глазастая. Значит, ты думаешь, все для того, чтобы произвести на меня впечатление?
— Ну не на меня же.
— М-да... Информация к размышлению... Ну-с, мы пришли. Прошу!
Великолепно убранная гостиная освещалась свечами в многочисленных канделябрах, но вся компания сидела на террасе и наслаждалась ночным ветерком, дующим с моря. Кэти удалось вполне светски поздороваться с присутствующими, после чего она вцепилась в бокал мартини с апельсиновым соком и села в плетеное кресло рядом с невысоким толстеньким итальянцем в цветастой рубахе и светлых брюках. Кэти практически не сомневалась, что это — Чезаре Бартоломео, поскольку все остальные были светлокожими блондинами, однако толстяк ее удивил. Он привстал с кресла и сообщил на хорошем английском:
— Рад познакомиться, мисс Спэрроу. Я — Гордон Джонсон. Вы не против, если я буду звать вас по имени? Мне очень нравится имя Кэтрин. А вы тоже зовите меня просто Гордон, договорились?
— С удовольствием. Очень приятно.
Брюс Блэквуд приобнял за плечи леди Пилбем и другую женщину, светловолосую и полногрудую особу, чрезмерно накрашенную и визгливую. Он рассказывал анекдот про шотландца — леди Пилбем сдержанно улыбалась, Зельма Паттерсон громко хихикала. Очень похожие друг на друга мистер и миссис Бюхнер слушали с напряженным вниманием, улыбались не размыкая губ, но по окончании анекдота разразились аплодисментами. Мистер Бюхнер поднял палец и провозгласил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
