Медленно-медленно Везунчик подполз к пакету. Я задержал дыхание, глядя, как Везунчик вытягивает шею и осторожно сжимает зубы на пакете. Затем пес столь же медленно пополз назад, пока мужчина грелся на солнце. Когда Везунчик, волоча за собой пакет, отполз на безопасное расстояние, он выпрямился и, радостно виляя хвостом, помчался к нам. Пакет он бросил к моим ногам.
– Везунчик, – проворчал я. – Мы не воруем.
И все же я развернул пакет. Мы отошли подальше от мужчины – он все еще с наслаждением жмурился, – и я разделил содержимое пакета между всеми моими псами.
– Я не сержусь на тебя, – сказал я Везунчику. – Твоя мама ведь не говорила тебе, что красть – это плохо.
И тут я охнул. На самом дне пакета, желтый, как солнышко, лежал апельсин!
Я поднес апельсин к носу и вдохнул потрясающий запах. Запах во всей его апельсиновости.
– Ой, это, наверное, очень богатый человек, – сказал я псам.
Они понюхали апельсин и отвернулись. Я улыбнулся. Апельсин достанется только мне. До этого я ел такие фрукты всего раз или два в жизни. Это удовольствие я растяну надолго.
Мне больше не нравилось кататься на электричках, как и псам. Дымок вновь стал надолго уходить, как и осенью. Бабуля спала на залитых солнцем дорожках, Мамуся пыталась присматривать за щенками, а Везунчик и Ушастик подружились с новыми псами, выбравшимися на улицу после долгой зимы.
Как и бездомных псов, на улицах с каждым днем становилось все больше беспризорников. Бледные, худые, изголодавшиеся по тому, чего у них не было, они выбирались на поверхность из своего подземного мира.
Дни становились длиннее.
По улицам бродили банды подростков постарше. Они искали тех, кто ослабел за зиму. Я видел, как мальчишки забрали обувь и куртку у ребенка, спавшего в подворотне. Я видел, как беснующиеся хулиганы избили пьяного, укрывшегося на автобусной остановке. Мало того, что они отобрали у него деньги и бутылку водки, они еще и издевались над ним.
– Ах ты, свинья придурочная! – Один из мальчишек ударил пьяницу по голове палкой.
– Идиот! – Другой ударил мужчину в поясницу, когда тот попытался убежать.
Пьяный упал на колени. Мальчишки налетели на него, точно стервятники.
Бабуля и Ушастик заскулили, прижавшись к моим коленям. Мы отвернулись и побрели прочь, подальше от этих жестоких-жестоких бандитов с их жестоким-жестоким смехом.
– Не знаю, почему люди себя так ведут, – сказал я псам тем вечером.
Мы собрались в теплом подвальчике заброшенной церкви. Это место нашла Мамуся и привела нас сюда.
– Иногда они бессердечные и холодные, как Снежная Королева. Иногда – мерзкие и жадные, как Баба-яга.
Мамуся вылизывала мне ладонь, прижав мое запястье лапой к полу. Я достал из волос маленького жучка, не больше зернышка риса. Я раздавил его.
– И слишком много сейчас тех, кто похож на девочку со спичками. Одиноких, умирающих от голода.
Везунчик перекатился на бок, подставляя мне живот.
– Эх, Везунчик, воришка мой, – улыбнулся я. – С чего мне чесать тебе живот, если ты воруешь?
Везунчик придумал новый прием. Он выбирал одного человека в толпе, собравшейся у лотков с едой. Тихонько шел за этим человеком по площади. А потом громко лаял. От неожиданности человек ронял пакет с едой, и, прежде чем кто-либо успевал понять, что произошло, Везунчик хватал пакет и убегал прочь. Иногда он делился с нами, иногда нет.
Я почесал ему живот. Обычно он делился.
Начались весенние дожди. С ними пришел голод. Люди больше не ели в парках и на площадях. Дождь и ветер гнали людей по дорогам, и они не успевали остановиться и подать маленькому мальчику монетки, чтобы ему хватило на еду. Я прятался в метро, там всегда царил день, было сухо, а люди, заходившие в поезда, не так торопились. Монеты звякали на моей ладони, хлеб и сосиски набивали нам животы.
Но, конечно, дождь вскоре привлек в метро и других детей с улицы. Они просили милостыню, они воровали, они дрались, они сбивались в стаи, чтобы вместе противостоять мальчишкам постарше и милиции.
И, как всегда, мы с псами прятались в тени, в углах, у подножия памятников.
В один из таких дождливых дней я забрел на станцию метро, и там, копаясь в переполненной мусорной урне, я услышал знакомый голос:
– О, да наш тараканище подрос!
Оглянувшись, я натолкнулся на стальной взгляд серых глаз Рудика. Он смотрел на меня сквозь облако дыма, сигарета, как всегда, свисала с его губы. На нем все еще был потрепанный милицейский китель и узкие черные штаны. Лицо у него вытянулось. На подбородке виднелся большой синяк.
– Ну-ка, ну-ка, кто это тут у нас? – На мгновение лед в его глазах растаял. – Да это же наш мышонок!
Я отер руки о штаны.
– Привет, Рудя.
Он медленно подошел ко мне.
– С какого мертвяка ты стянул эти шмотки?
– Мне их дали тетеньки из церкви, – сказал я.
– Вот оно что. – Бросив сигарету на пол, Рудик затушил окурок каблуком. – Да благословит Господь всех тетенек из церкви. Они набивают тебе брюхо и воруют твою душу.
– Где Таня? – Я огляделся. Рудик редко ходил куда-либо без Тани.
– Ее больше нет. – Он провел ладонью по волосам. – Больше нет.
У меня мурашки побежали по спине. Я эти слова уже слышал.
– Она мертва? – спросил я.
Был крик, было липкое красное пятно на полу, которое никак не отмыть…
– Возможно. Они забрали ее куда-то в приют за городом, – мягко сказал Рудик, глядя на картинки, выложенные на стене из крошечных плиток. – Знаешь, я пытался найти ее. Расспрашивал всех, даже съездил на автобусе к одному приюту к северу от города, но…
– Может быть, весной она вернется. И в приюте у нее будет новая одежда, и еда, и…
От пощечины я отлетел к урне.
– Глупый малец! – рявкнул Рудик. – Ты что, ничего не знаешь? – Схватив за шиворот, он встряхнул меня. – Сиротские приюты обнесены заборами из колючей проволоки. Они разрежут тебя на части, если ты попытаешься сбежать. А тамошние… Они заставят тебя пахать, как проклятого, а кормить не будут. Приюты сжирают тебя заживо.
– Как Баба-яга, – охнул я.
Рудик поднял руку, и я отпрянул в сторону, ожидая, что он опять меня ударит.
– Да, малой, как Баба-яга. – Он осторожно коснулся синяка на подбородке.
Я представил себе нашу добрую Танечку, запертую в доме ведьмы. Дом тот окружен забором из костей и черепов…
– Как бы то ни было, ее больше нет. – Лицо Рудика вновь превратилось в холодную маску. – И тебе тоже стоит убраться отсюда.
– Почему?
– Тебе нужно убраться подальше отсюда. Подальше от станций.
– Но почему?
Он вновь встряхнул меня.
– Потому что я так сказал. Этого что, мало?
Я покачал головой.
Он приблизил ко мне свое лицо. От него несло сигаретным дымом.
– Послушай меня, – прошипел он. – Сейчас улицами и станциями метро завладели бандиты. Они давят мелких тараканов вроде тебя, ясно?
Я с трудом сглотнул.
– Но псы защитят меня.
Рудик посмотрел на Бабулю, спящую в углу, и прижавшихся к ней щенков.
– Я тебе еще раз говорю. Убирайся. Отсюда. Если я тебя тут еще раз встречу, то сделаю вид, что незнаком с тобой.
Мы с Рудиком долго смотрели друг на друга.
– А где Паша и Юля?
– Юля умерла. А Паша совсем сбрендил.
– Но…
У входа в метро кто-то свистнул.
– Эй, Рудик!
Рудя дернулся. Его лицо побелело как мел, а затем покраснело. К нам шагали трое высоких мальчишек в черной одежде, увешанных цепями, со странными прическами – точно на головах у них железные пики торчат во все стороны. Вороны.
Рудик опять толкнул меня.
– Я тебе говорил, убирайся со станции, таракан!
Рудик схватил меня за локоть, рывком поднял на ноги и сунул что-то мне в руку.
– Беги, – прошептал он.
А затем он влепил мне пощечину и заорал:
– А ну, вали отсюда со своими дурацкими псами!
Подхватив щенков, я помчался со всех ног. Бабуля тяжело дышала – ей трудно было угнаться за мной.
