— Да сама знаю, Верка, что не надо. А только понимаешь, дерьмо натуральное в твоей ситуации — это еще есть полбеды. Вот дерьмо словесное у твоей матушки — это да, это уже настоящая беда. Его так просто за ней и не уберешь… Как она меня сегодня обозвала, я забыла? Ну, когда чашку с кефиром в меня запустила? Я уж не помню, но как-то здорово уж смачно-обидно…
— Да ну… Я бы согласилась лучше на чашку в голову, чем на требование сидеть около нее да выворачивать себя наизнанку. Прямо не знаю, как и удовлетворить ее неуемное любопытство. Может, мне про себя какие-нибудь истории посторонние да завлекательные начать придумывать? Как Шехерезаде Ивановне? А что, это идея, между прочим…
— Не-а, Верка, и не мечтай даже. Не обманешь ты ее. Ей от тебя не истории придуманные нужны, ей от тебя именно искренность нужна. Настоящая, подлинная, без обману. Теплая и свежая кровь…
— А кровь моя на сегодня уже кончилась… — тихо покачиваясь, как сомнамбула, медленно проговорила Вероника. Отбросив вяло в рыхлый сугроб окурок, она передернулась в мелком, колком ознобе и, жалостно посмотрев на подругу, медленно протянула: — Кать, я поеду домой, а? Завтра же на работу, я хоть посплю немного. Сейчас ее ужином накормлю и поеду, ладно?
— Да поезжай, конечно, — махнула рукой Катька. — На тебе вон и лица уже никакого нет, одна бледно-зеленая маска…
— Кать, а ты завтра утром ей памперс поменяешь? А то я вряд ли успею сюда заехать…
— Да ладно, поменяю, чего там. Если подпустит, конечно. И еду оставлю около кровати. Захочет — поест. Ничего-ничего, она у меня шибко-то не забалует. Иди-иди, Верка. Ничего, справлюсь как-нибудь…
Дома, как показалось Веронике, она не была уже с месяц, наверное. Даже не верилось, что прошло всего два выходных дня. Как будто жизнь ее за эти два дня перевернулась, и пробежала мимо нее быстро и горестно, и заблудилась в темном переулке. Будто и не было у нее десяти лет отдельной от матери жизни, и даже родная, уютная квартира встретила ее настороженно и сердито непривычным кухонным беспорядком: в мойке горой возвышалась немытая посуда, грязное скрученное полотенце стыдливо съежилось на подоконнике, а стойкий табачный дух, исходящий из переполненной окурками пепельницы, успел уже захватить в свой плен все кухонное пространство. Не сняв шубы и сапог, она на цыпочках прошла в гостиную и так же удивленно уставилась на заснувшего в кресле перед телевизором Стаса, на пустые пивные бутылки, расположившиеся дружными стайками вокруг кресла, на грязные тарелки на журнальном столике с остатками какой-то еды. Постояв над всем этим безобразием еще немного, она так же на цыпочках вышла из гостиной, тихо прикрыв за собой дверь — сил не было ни будить Стаса, ни выговаривать ему за беспорядок, да и вообще никаких сил будто бы в ней уже не оставалось. Стянув с себя кое-как одежду, она встала под горячий душ и вздохнула наконец полной грудью; казалось, что сильные водяные струи непременно смоют-снесут сейчас с нее весь этот ужас, освободят кожу от въевшегося намертво хлорного запаха мокрых простыней и тяжелой духоты воздуха комнаты в Востриковом переулке. Она терла и терла до красноты тело мочалкой и никак не могла остановиться, пока глаза сами собой не начали слипаться от усталости. Испугавшись, что так и заснет сейчас здесь, стоя под душем, Вероника с сожалением смыла с себя шапку мыльной пены и, завернувшись в большое банное полотенце, прошлепала босиком в спальню. Сил хватило только на то, чтоб лечь и натянуть на себя одеяло. Уже между сном и явью выплыла вдруг в голове мысль, что надо бы все-таки разбудить Стаса, но она ее тут же и вытолкнула из себя — слишком уж никчемной показалась ей вдруг эта мысль…
Серое зимнее утро жалостливо разбудило ее привычными звуками: запел бодрые песенки раз и навсегда поставленный на режим будильника музыкальный центр, сработала во дворе сигнализация на чьем-то автомобиле, заскулила противными короткими всхлипами. И не было никаких сил оторвать голову от подушки. «Может, не ходить сегодня на работу? Больной сказаться?» — промелькнула в сонно-разбитой голове спасительная мысль, но тут же и ушла, уступив место проклятой совестливой Вероникиной обязательности: не могла она себе этого позволить, просто никак не могла. На носу срок сдачи годового отчета, а у нее в отчетных бумагах еще и конь не валялся…
Стас ходил по дому сердитый и виноватый. Трехдневная щетина, кстати, очень шла ему — делала лицо еще более голливудски привлекательным и грубо мужественным. Просто живой образец глянцевой журнальной красоты, мечта всех стилистов-фотографов. И представить даже нельзя такого мужчину стоящим за кухонной мойкой — непростительная получается взыскательному глазу дисгармония. Только вот что делать с другой дисгармонией, то есть с заваленной грязной посудой мойкой да мятыми окурками, атаковавшими с трудом уже держащую их в себе пепельницу? Куда их-то приспособить в этой непростой ситуации, сложившейся в ее жизни? Вот нестильный и дисгармоничный Игорь сразу понял бы, что со всем этим надо делать…
Мысль об Игоре больно кольнула досадой сердце, и красивое лицо сидящего напротив за кухонным столом Стаса вдруг неприятно обожгло глаза этой своей красивостью, и она даже их прикрыла от возникшего секундного желания его ударить… «Господи, что это со мной?» — вздохнула она нервно, тут же открыла глаза и молча вышла в прихожую — мыть посуду все равно не оставалось уже времени. Также молча они оделись, молча вышли из подъезда и сели в машину. «Хоть бы из вежливости чего-нибудь про маму спросил!» — снова зло подумалось Веронике, и она совсем уже развернулась к Стасу, чтоб срочно озвучить эту свою мысль, но он таким виноватым и пристыженно-робким жестом втянул голову в плечи и даже, показалось ей, слегка отстранился, будто ожидая удара, что она опять промолчала. Да и апатия вдруг накатила волной, захотелось откинуться на спинку сиденья, и расслабиться, и подремать еще немного в утренней автомобильной пробке под скрип снега, визг тормозов, запах выхлопного газа, по-особенному противно ощущаемого именно на утреннем морозе…
Он подошел к ее столу только ближе к вечеру, выглянул с улыбкой из-за компьютера:
— Вероничка, тебя после работы к маме отвезти? Да? Давай я у шефа отпрошусь! Ты сегодня дома ночевать будешь или у нее? Если дома, то я тебя дождусь, вместе потом поедем… Хочешь?
— Нет, Стас, я не буду у мамы ночевать. А ты меня туда отвези и поезжай домой — ужин приготовь да посуду помой хотя бы…
— Конечно, конечно, Вероничка! Я все, все сделаю! Я и вчера еще хотел, да заснул нечаянно! Ты сердишься, да? Ну, прости! Я свинья, конечно, но исправлюсь.
