Читаем без скачивания Рад, почти счастлив… - Ольга Покровская

Он очнулся от скрипа двери.

– Погоди-ка? Что, уже половина одиннадцатого? – в дверях стояла мама с мятой щекой, со спутанным вихрем кудряшек, и смотрела прищурившись на настенные часы.

– Да нет. Тут надо батарейки поменять, – сказал Иван. – Но, по крайней мере, я меняю у бабушки перегоревшие лампочки! – добавил он в своё оправдание и улыбнулся, видя, как удивлённо, будто и не было её здесь вчера, мама оглядывает заросли своего жилища.

В последний год солнце было ярким – плющ заслонил собой половину кухонной мебели, укрыл сахарный мрамор столешницы и пробрался по трубе отопления на карниз для штор. Иван ничего не предпринял, чтобы остановить экспансию. В белизне и зелени ему виделась эллинская гармония, он был доволен. На подоконнике откуда-то взялась трещина, и оказалось, что он деревянный. Иван и сам удивился, когда обнаружил, что поверх бетона у них закреплена обыкновенная крашенная доска – достаточно широкая, чтобы цветы с горшками чувствовали себя вольготно. Костя посоветовал ему насыпать в трещинку земли и посадить газонную травку.

– Скажи-ка, – полустрого спросила мама, – как ты ухитрился сделать из квартиры запущенный сад? Ты что, работал с дизайнером?

За завтраком, словно в подтверждение её слов, Иван отодвинул штору и в чашку маме упал розовый мотылёк – увядший цветок герани.

Это был утешительный и беззаботный завтрак. Венские сладости, посыпанные снежной пудрой, украсили стол и облегчили беседу. Мама и сын обсуждали кондитерскую тайну Австрии. Закваска Франции и Германии плюс собственный культурно-исторический шарм, добавленный из воздуха прямо в тесто, – вот был предмет их разговора.

– Ну что? – сказала мама, допив свой кофе. – Пойдём, покажешь мне, что у вас новенького?

Оба они посмотрели на ужасную погоду за окном, одну из тех, что особенно любил Иван. Ветер с Атлантики прогнал снег и намёл дождя. Вот выйдут они – и бензинная слякоть проржавит тайну штоленов и штруделей в снежной пудре, вытравит из сердца их утешительный вкус.

– Может, не пойдём? – взглянул он на маму.

– Пойдём обязательно! – бодро решила Ольга Николаевна и, бросив неубранный стол, отправилась выбирать одежду.

Ивану было забавно, как долго и придирчиво, словно на свидание, собирается мама. Он отвык от тщательности и, дожидаясь, скучал. Наконец, Ольга Николаевна оделась. Иван подал ей её «сливочное» пальто.

– Мама ты забрызгаешь, – предупредил он. – У тебя есть что-нибудь тёмное?

– Тёмное – ни в коем случае! – возразила мама, и они спустились во двор.

Иван смотрел на маму внимательно. Ему хотелось перенять её взгляд и заново увидеть здешнюю жизнь. Из двора они вышли на улицу. Ветер, разогнавший тучи с дождём, трепал теперь мамино пальто и причёску. Ветряные слёзы текли из отвыкших глаз, но какой-то кураж наплыл вместе с ними. В магазинчике, запутавшись в русских рублях, Ольга Николаевна купила себе четвертинку обычного чёрного хлеба, какого не ела сто лет. С четвертинкой этой, заливая её ветряными слезами, перепутанные мокрые волосы отводя с лица, мама шла и от души восхищалась местностью.

Она хотела полезного дела в противовес своему праздному альпийскому прошлому, и само блуждание по грязному пригороду, где ещё не повывели до конца всех бездомных собак, казалось ей делом нужным, почти святым! Даже просто равнодушия к модным тенденциям, неучастия в культурной жизни было довольно маме, чтобы почувствовать, как дельно, по-трудовому она сможет жить! А если ещё добавить согласие с плохой погодой и к обеду – ломтик долгожданного чёрного!..

Иван бережно сопровождал маму в её опьянении. Они прошли вдоль знакомого строя пятиэтажек. У тех, что на снос, были выбиты окна. Какие-то хмурые мужики, какие-то тётки, мамины ровесницы, унижающие мамину молодость своей неухоженностью, попадались им по пути. Иван думал – как бы свернуть к реке? Но маму всё носило по городу. То её манили новые автобусные остановки, то хотелось поближе рассмотреть двадцатиэтажную громадину – что там за лоджии? То вывеску на каком-нибудь магазинчике она находила «венской».

– А пойдём, – наконец, сказал Иван. – Я тебе покажу, где я на велосипеде езжу!

И, решительно приобняв маму, потащил её к реке. Уже позже он подумал: может быть, им не стоило сегодня менять направление? С удалением от городской толкотни, с ветром в спину, как-то ослабла мамина бодрость, остаток хлеба она бросила птицам, и к берегу подошла опечаленной.

Река не шевелилась, в заливе ждали апреля неподвижные баржи и катера. Иван всех их знал поимённо и всех представил маме. В последнее время он полюбил речной транспорт. Этому не было никакой логичной причины, что и есть совершенно правильно для любви. В обычные дни Иван привык смотреть на реку отрешённо, забыв себя, но сегодня с ним была мама. Жалкий лес, ржавые баржи, вид нечистого льда смутили её. Запал жить по обычаю родины потихоньку сходил на нет.

Нахмурившись, глядела Ольга Николаевна на реку с диковинными консервными банками. На бортах их значилось: «Балта», «Архимед», «Пегас», «Ласточка», «Мария», «Корсар»…

– Вот ты представь себе, милый, – вдруг заговорила она. – Какое там солнце! Люди смотрят на цвет винограда и знают, что будет вино! Там легко и не зазорно быть молодой, жить, действовать. А здесь я приехала – и как будто легла в родную могилу. Так и есть… – это моя могила! – она села на корточки и, сняв перчатку, погладила берег.

Что было делать Ивану?

В отчаянии он поволок свою «хризантему» прочь от хмурого берега и, усадив в машину, повёз отдышаться в центр.

Заведение Миши было маленькое. Миша относился к нему влюблённо, и потому всё в нём оказывалось лучше, чем предполагал прайс-лист. Особенно посетители. Их Миша селекционировал тщательно. Не то чтобы гнал негодных, но тех, кто был ему мил, опекал столь чутко, что они становились завсегдатаями.

Несколько симпатичных лиц взглянуло на них, когда они вошли, и Ивану захотелось немного состариться, чтобы не подводить Ольгу Николаевну своей чрезмерной молодостью. На миг ему стало горько за маму – если б она была молода, сколько нашлось бы для неё у Миши друзей и поклонников! Чтобы изгнать эту горечь, Иван скорее попросил для себя и для мамы чудотворный напиток. Был у Миши в коллекции густой переслащённый чай с лимоном. Иван любил этот чай и немного его побаивался. Он вызывал из памяти счастливое время школьных простуд, поездки к родственникам, почему-то – детские лыжи на ремешках… «Психоделично, не правда ли?» – гордился Миша.

– А я никогда не клала столько сахару, – сказала Ольга Николаевна, задумчиво пробуя чай, и в голосе её слышалось сожаление о зря мелькнувших годах.

У Миши мама согрелась, изящество вернулось к ней. Уходя, она сама задула свечку и преподнесла любезному хозяину улыбку с благодарностью за уют и бесподобное «тирамиссу».

– «Тирамиссу» – это банальности, – возразил Миша. – Вот на Рождество у нас был фантастический дрезденский штолен – но только с двадцать четвёртого по седьмое. Вы пропустили!

– А нельзя, – спросил Иван, – испечь штолен без Рождества?

– Не святотатствуйте! – обиделся Миша. – Вы лучше приходите ко мне на Пасху. На Пасху у нас будут куличи – вы не знаете, что это за прелесть! Будете рассказывать потомкам.

– До Пасхи ещё полгода, – сказал Иван.

– Во-первых, меньше, – понизив голос, сообщил Миша, – Можете мне доверять – я считал. Но даже если бы! Послушайте меня, господа, полгода это что? Пшик! Вы не заметите.

– Он что, из Одессы? – спросила мама, когда они вышли. – Да нет… – смеясь, сказал Иван. И ещё долго не уходила улыбка, потому что Миша одарял щедро.

* * *

Несколько последующих дней Ольга Николаевна провела в трудах по искоренению евроэгоизма: в бабушкиной квартире собралась вымыть окна, но помешал мороз. За мытьём посуды побила чашки и нечаянно хрупнула дедушкины очки, присев к нему на диван поговорить. Всё это были небольшие, но обидные промахи.

Забота о ближних не удавалась маме. Она никак не могла приладить руки и сердце к этому давно забытому делу. Даже уличные собаки не попадались ей, когда она выходила с косточками.

Видя сказочную неуклюжесть её усилий, Иван заподозрил ошибку, и в голову ему пришла простая мысль. Он подумал, что мамино призвание – в лёгкости. Сколотить из неё надёжную стену для дома нельзя. Да и вообще, что за дурная причуда – награждать весело устроенного человека своей угрюмой склонностью к милосердию?

Так рассудил Иван и с тех пор буквально молился атлантическому циклону, чтобы тот допустил в своих мрачных владениях голубую дыру. Через неё маме посветит солнце, и тогда, взяв коньки, она поедет в парк на каток, или влюбится в ярко освещённого солнцем прохожего. В общем, как-нибудь скинет с себя педагогический гнёт своего сына.

Как-то утром он проснулся от шума. Это был стук роняемых вещей. Хлопнула дверца шкафа. Прямо из сна Иван телепартировался в мамину комнату и застыл на пороге.

Он увидел прекрасное зрелище – то, которого ждал! Мама сидела среди разваленной на полу обуви и примеряла кроссовки – всё не годилось!