Читаем без скачивания К новому берегу - Вилис Лацис

Через три дня Кристину похоронили на старом пурвайском кладбище, поодаль от могилы Лины Мелдер: хоронить ее рядом с первой женой Антон Пацеплис не осмелился — старые Мелдеры могли это расценить как оскорбление памяти их покойной дочери. Человеку батрацкого происхождения даже после смерти не полагалось лежать рядом с дочерью богатого хозяина, поэтому между их могилами оставили два свободных места — на семейном кладбищенском участке Пацеплисов места еще хватало.

5

Через полгода после смерти Кристины умер старый Сурум. Двумя месяцами позже Антон привез домой третью жену — рослую и костлявую старую деву, с большой волосатой бородавкой на щеке, придававшей ее лицу смешное выражение. Лавиза Плука — так звали новую жену Антона — была сестрой какого-то разорившегося середняка. Анна и Жан обрели в ней строгую мачеху, а их отец — суровую жену, у которой он в скором времени очутился под башмаком. Сурумиене пришлось уступить новой невестке все ключи: та не терпела, чтобы свекровь совала нос в хозяйственные дела. После нескольких неудачных попыток сопротивления старая хозяйка смирилась и большую часть времени проводила в маленьком чуланчике рядом с кухней. С тех пор как Бруно стал ходить в школу, ей почти нечего было делать — пришло время, когда старуху стали больше всего занимать воспоминания. Теперь случалось, что Сурумиене в присутствии Лавизы расхваливала покойную Кристину: какой она была хороший человек — исполнительная, учтивая, нетребовательная — и как во всем слушалась свекрови.

Лавиза, казалось, не обращала внимания на болтовню старухи, только всегда почему-то получалось, что в тарелке Сурумиене похлебки оказывалось меньше, чем у других, а ломоть хлеба доставался ей с самой толстой и подгорелой коркой.

Может быть, по этой причине властолюбивая старуха стала так быстро чахнуть, что пережила своего старика только на несколько месяцев. Когда ее отвезли на кладбище и похоронили рядом со старым Сурумом, никто особенно не горевал, а Лавиза даже не пыталась скрыть радость.

Антон велел детям называть Лавизу матерью, но здесь он в первый раз натолкнулся на сопротивление: Бруно называл мачеху или Лавизой, или просто мачехой, Анна и Жан — тетей Лавизой. Наследника Мелдеров мачеха не осмеливалась трогать — это было ей строго-настрого запрещено на другой же день после свадьбы, — но тем чаще таскала она за волосы Анну и Жана, срывая таким образом накопившуюся злость.

Осенью, вскоре после смерти матери, Анна пошла в школу. С первого дня ей очень там понравилось. Ученье давалось легко, почти по всем предметам Анна получала пятерки, но главное было то, что в школе она чувствовала себя гораздо спокойнее, чем дома. Учителя любили старательную девочку и ставили ее в пример другим детям. Ученики не обижали Анну, не дразнили. Многие пытались подружиться с нею, только Анна была слишком застенчива. В школе она отдыхала, но стоило ей вернуться домой, мачеха начинала командовать ею и не давала падчерице ни минуты покоя.

— Анна, пойди нарежь соломы скотине! Принеси хворосту! Подмети избу! Вычисти подойник! Сходи в погреб, принеси картошки! — Команда следовала за командой.

Анна безропотно делала все, что ей приказывали. Уроки приходилось готовить поздно вечером, когда взрослые уже спали. Только благодаря своим способностям и прилежанию Анна не отставала и училась хорошо.

Бруно пошел в школу годом раньше и был уже во втором классе. В школе его окружали друзья и он даже не подходил к Анне. Можно было подумать, что это дети из разных семей. Домой они возвращались порознь.

Через год в школу пошел и Жан. Теперь у Анны был попутчик. Только зимой, в очень плохую погоду, Пацеплис отвозил детей на лошади, но слишком их не баловал: шесть километров туда и шесть километров обратно — не такое уж большое расстояние.

Летом Анна опять пасла скотину, теперь уже вдвоем с Жаном, а Бруно все каникулы проводил в Мелдерах.

Так проходил год за годом.

Анна окончила пятый класс начальной школы. Когда она принесла домой свидетельство, где по всем предметам стояли одни пятерки, отец с Лавизой долго разглядывали его и совещались о чем-то наедине, затем позвали Анну.

— Вот ты и получила образование, — сказал отец. — Мне удалось проучиться только три года в волостной школе, но разве у меня не хватает ума? Ты училась пять лет. Для женщины этого хватит с излишком.

Анна побледнела. Она надеялась, что ей разрешат по крайней мере окончить все шесть классов школы: зимой ведь дома особой работы не было.

— Тебе уже больше двенадцати лет, — сказала мачеха, — скоро будешь взрослой. Пора помогать родителям зарабатывать хлеб.

— Да, конечно… — прошептала Анна.

Не имело смысла просить и уговаривать — в Сурумах нужен был работник. Тоска весь день сжимала сердце Анны, вечером она даже немного поплакала, но изменить что-либо в своей судьбе не могла. Отца, пожалуй, удалось бы переубедить, но этим ничего не достигнешь — он во всем подчинялся жене.

Для Анны началась тяжелая пора жизни. Летом Жан пас скотину один, Анна доила коров, полола огород, варила корм свиньям, таскала воду из колодца, а во время сенокоса работала на лугу. Лавиза не любила стоять у корыта с бельем — ее больное сердце будто бы не переносило пара. Анна стирала на всю семью, по субботам скребла и мыла полы, топила баню. К осени ей купили ситцевую юбку и желтые резиновые тапочки — это все, что она заработала за целое лето.

Бруно, окончив основную школу, уехал учиться в школу лесничих, так как старые Мелдеры хотели, чтобы их наследник не отставал по образованию от первых людей округи; все расходы по обучению они взяли на себя. Жану, как будущему хозяину Сурумов, разрешили закончить основную школу, но о дальнейшем учении ему и думать не приходилось, хотя мальчик он был способный и проявлял большой интерес ко всяким машинам и технике.

Анна, собрав старые учебники Бруно за шестой класс, в течение нескольких месяцев, занимаясь только по вечерам, прошла начальный курс основной школы.

А дальше? Дальше опять были хлев, кухня, мокрые борозды картофельного поля и корыто с бельем.

В волостном Народном доме устраивались иногда театральные представления и концерты хора, но во главе местной культурной жизни стояли айзсарги и айзсардзе.[12] Вся эта «культурная деятельность» была насквозь слащавым раболепием перед «вождем» — Ульманисом, — безудержным чванством: ведь айзсарги думали, что воспевают самих себя.

Однажды Анна заговорила о своем желании вступить в хор, но мачеха высмеяла ее и грызла потом целую неделю.

— Глядите, какой соловушка нашелся! Хор ей понадобился! Если ты не знаешь, куда деть свою глотку, — пойди на болото и наорись там всласть. Кто же будет коров доить, если ты два раза в неделю, задрав хвост, будешь бегать на спевки? Не думай, что я за тебя буду надрываться.

Анна смирилась и больше не мечтала о хоре.

Она стала брать из библиотеки книги. Но читать можно было только по ночам, когда все дневные работы были кончены и отец с мачехой уже спали. Жертвуя своим коротким отдыхом, девушка с увлечением читала.

Она понимала, что не читать нельзя. Надо искать в книгах то, чего не было в ее теперешней жизни. Если она не будет этого делать — ей грозит отупение: как воды Змеиного болота постепенно затопляют луга и низменные поля, так эта пустая, тяжелая жизнь понемногу задушит ее, она станет тупой и ограниченной. Этого как раз хотел отец Анны — Антон Пацеплис. Этого же добивалась мачеха, которой в тягость стала даже кухонная плита; все остальные домашние работы надоели ей еще раньше. Лавиза не жалела сил, чтобы превратить Анну в покорную рабыню, которой ничего не нужно и которая не смеет ничего требовать для себя. Но, словно наперекор невыносимой жизни, девушка с каждым днем расцветала, становилась красивее и привлекательнее и все больше походила на свою мать.

Глава четвертая

1

Ян Лидум лег спать сразу после поверки. Днем он получил письмо от Ильзы и теперь думал о тех скупых вестях из внешнего мира, которые оно принесло.

Вытянувшись на нарах, Ян предался воспоминаниям: перед ним проходили картины его трудной, но богатой событиями жизни. Уже более трех лет он провел в тюрьме.

Несколько месяцев, пока тянулось следствие, он просидел в одиночке. Охранка не могла предъявить ему никаких конкретных обвинений — при аресте не было найдено ничего компрометирующего, — к тому же, она не хотела разоблачать своих агентов, по доносам которых был арестован Ян. Следователи извивались как ужи, стараясь заставить Яна хотя бы нечаянно проговориться об участии в подпольной работе. Убедившись, что все их усилия тщетны, ищейки переменили тактику — они стали помещать к нему в одиночку провокаторов. Один такой тип, очень разговорчивый парень, пробыл с Яном почти целый месяц. Он много рассказывал о своей революционной деятельности, надеясь, что простой батрак ответит на его откровенность еще большей откровенностью. Но Лидум отмалчивался. «Товарища» по камере убрали, и спустя неделю его место занял другой. Этот весь первый день молчал, притворялся подавленным и давал понять, что присутствие Яна его тяготит. На следующий день он потихоньку начал ругать тюремную администрацию и существующий государственный строй, на третий день не удержался и стал просить у Яна совета, как ему вести себя на суде: его, видите ли, обвиняют в подготовке вооруженного восстания; к несчастью, имеются определенные доказательства; если он не будет знать, как защищаться, дело может кончиться весьма скверно. Ян не поддался и на эту удочку. Попытали счастья еще двое, но простой батрак не сделал ни одного ложного шага: в конце концов его пришлось судить только на основании агентурных донесений.