– Почему?
– Потому что оно было мне понятно.
Люба не поняла, что означают эти слова, но переспрашивать не стала. Какое ей дело до его отца?
А вот до него самого ей дело есть точно. Она снова скосила глаза, вгляделась в его профиль. Ничего такой, почти красивый. Глаза, правда, маловаты, зато нос прямо-таки римский. Но главное не в этом. Главное в том, что ей давно пора было иметь мужчину, и какая же она дура, что раньше не поняла такой простой вещи. То-то и злилась вечно непонятно на что, и топорщилась, как еж. Обычная сексуальная неудовлетворенность. А уж она-то черт знает чего вокруг этого накрутила. Чуть ли не о смысле жизни взялась раздумывать! Или о какой-то там заклятой своей, мучительной и несчастной любви.
Сейчас она никакой любви не чувствовала. Ни заклятой, ни несчастной. Мучений тем более помину не было – лежа затылком на твердой мускулатуре Бернхарда Менцеля, Люба чувствовала лишь приятное умиротворение в душе и теле.
Что только он с нею не вытворял всего каких-нибудь полчаса назад – Любе пришлось вспомнить все навыки, приобретенные на занятиях спортивными танцами, – а результатом этих акробатических этюдов оказался именно покой. Абсолютный! Сердце ее билось ровно, воображение не пылало, разум тоже, и мысли о Федоре впервые не казались раскаленными иглами, которые неизвестно зачем впиваются в мозг.
Да и не думала она сейчас о Федоре. Она думала о том, что удовлетворение ее все же не может считаться полным, потому что вскоре ей захочется повторить все сначала. На новый лад и с еще более высокой степенью развратности. Непременно захочется!
Чувствовать себя развратной было так весело, что Люба снова засмеялась.
– Люба, я хотел бы, чтобы мы с тобой через месяц занимались любовью уже в Германии, – сказал Бернхард.
Господи, ну как он может сейчас говорить о том, что будет через месяц? Одно слово, немец.
– Через месяц? – хмыкнула Люба. – А я вот не против заняться любовью прямо сейчас.
Словосочетание «заняться любовью», конечно, идиотское, ну и наплевать. Она выросла среди множества правильно сочетаемых слов, которые произносились умными людьми, – и что с того? Сделало это ее счастливой? Да ни капельки! Человек, которого она считала самым умным, относился к ней не с большей страстью, чем к какой-нибудь птичке, которая каждый день клюет зернышки у него под окошком, и женился на первой же смазливой дуре, попавшейся на его пути.
– Сейчас мы сделаем это обязательно! – засмеялся Бернхард.
Люба быстро перевернулась на живот и зазывно посмотрела на него через плечо. Она чувствовала, какое сильное, какое неукротимое желание горит в ее глазах. И пусть горит! Чего ради она должна себя окорачивать? У нее вон даже губы пересохли, так она его хочет.
Похоже, и Бернхард хотел ее не меньше. Он в мгновение ока навис над нею, обнял сверху всем телом; Люба спиной почувствовала его жар. Наверное, со стороны они были похожи на двух полных сил животных, каждое движение которых завораживает сторонний взгляд.
Впрочем, уже через минуту Люба даже помыслить не могла о каком-то там взгляде со стороны. Она любила Бернхарда так, как этого требовало все ее тело – какое-то новое, полностью преобразившееся с той самой минуты, как он снял с нее платье и провел ладонями по ее голым плечам, по груди, по бедрам… У него были желающие ладони, вот что. Он зажег ее своим желанием, зажег и преобразил, и не было уже возврата к ней прежней, холодной и острой, не было, и она была счастлива, что возврата нет!..
Она билась под ним, выгибала спину так, словно хотела вырваться из-под него, но на самом-то деле, конечно, не вырывалась, а только заводила его тем, что сначала прижималась спиной к его животу, а потом распластывалась под ним – заводила всеми своими изгибами, рывками, стонами. Да, и стонами тоже – Люба не могла их сдержать и не хотела, и они сопровождали каждое его новое движение у нее внутри, а движения его становились все резче, все сильнее, неудержимее по мере того, как возрастало его возбуждение.
Сама же она не чувствовала никакого физического возрастания – с той самой минуты, когда они соединились впервые, наслаждение ее сразу же стало острым, а вспышки света в закрытых глазах – яркими, ослепительными. В этих бешеных вспышках, в этих рвущих ее изнутри ударах чужого и желанного тела она готова была провести всю отведенную ей жизнь. Именно так – и не меньше!
Но это кончилось, понятно, не вместе с жизнью. Бернхард задергался над нею, вжался в ее спину всем телом, придавил ее к кровати, к сбившейся комком простыне. Из груди его вырывались при этом какие-то резкие, короткие звуки, а пальцы впивались в Любины плечи так, что в другой раз она, пожалуй, закричала бы от боли. Но сейчас был не другой раз. Совсем не другой!..
– Это было бешено! – Он перекатился на спину, лег рядом, тяжело дыша. – Ты фантастическая женщина.
– По-моему, ничего фантастического я не делала. – Люба еле наскребла в себе достаточно спокойствия для того, чтобы усмехнуться. – Что все, то и я.
– Не то же, что все, можешь мне поверить. У меня были женщины, и поэтому я знаю, что говорю. У тебя бешеный темперамент. Я думаю, что тебе нелегко ходить по улицам!
– Почему? – удивилась Люба.
– Ты вызываешь очень сильное сексуальное возбуждение у каждого мужчины, когда он идет тебе навстречу. Или следом за тобой. Я думаю, в Москве это является опасно.
– Ничего опасного, – хмыкнула Люба. – Во всяком случае, на улицах никто на меня не бросается.
Его комплименты были так же незамысловаты, как любовные приемы, и так же действенны: от того и от другого у Любы начинало приятно покалывать между ног и хотелось немедленно повторить и слова, и приемы сначала.
«А что? – весело подумала она. – Неплохо было бы в койке неделю-другую провести!»
Во всяком случае, это было бы явно не хуже, чем то, как проводила она до сих пор неделю за неделей своей жизни.
Но провести новым приятным образом не то что неделю, а даже один только сегодняшний день до вечера вряд ли было возможно. Непонятно, куда подевалась мама, но придет же когда-нибудь. Любе совсем не хотелось встречать ее в перевернутой вверх дном постели и тем более в компании голого мужчины.
– Люба, к сожалению, сейчас я должен уйти, – сказал Бернхард. – У меня через два часа начнется конференция, для которой я приехал в Москву.
«Золото, а не мужчина!» – подумала Люба.
Неизвестно, конечно, являлся ли Бернхард Менцель золотом, но, во всяком случае, за все время их недолгого и феерического общения от него не поступило ни единого неприятного сообщения. Вот и сейчас: стоило ей подумать, что пора его как-нибудь выпроваживать – пожалуйста, он уже и сам выражает правильное намерение.
