— одна красная, другая оранжевая. Ян говорит, что у него глаза болят, как он на эти стены посмотрит, а мне ничего, даже нравится.
Ну вот, угол был пустом, и солнце светило, и я туда как раз и смотрел. Так что он появился прямо у меня на глазах — тот, первый, Лен. Сразу как-то: я и моргнуть не успел, а он стоит в углу, и что хочешь, то и думай. Нет, про галлюцинацию я даже и не подумал. Галлюцинации у сумасшедших бывают, а я-то не псих. Я сначала совсем ничего не подумал, а просто сидел и глаза на него таращил. А он на меня и вообще на все кругом. Я только потом заметил, что вид у него такой, как бы сказать, обалделый. Он ведь вообще не понимал, куда попал, а тут еще и ногу расшиб: в углу Алкина теннисная ракетка стояла, прислоненная к стене, так он эту ракетку поломал, и сам об нее ушибся и поцарапался. И это еще, он сказал, ему повезло, что попал как раз в пустой угол, а то, если бы в стол врезался или тем более в стенку, так насмерть убился бы.
…Так ведь дядя Миша своими глазами их видел. Только ему это без пользы, ничего он не понял. Вы же слыхали, как он про них говорит: «Твои голые хулиганы!» А они и не голые, и тем более не хулиганы. Кто если и хулиганил, так именно дядя Миша. Мы сидели в комнате тихо, разговаривали, а он вдруг в окно лезет без спросу! Но больше всего я удивляюсь, что он их за теперешних людей принял! Ничего даже не усек! Я, например, сразу…
Ну это вы правильно: кто угодно вот так появись из ничего, в пустом углу, на него совсем иначе смотреть будешь. Но Лен все же — дело другое. Если б он даже нормально в дверь вошел, я и то обалдел бы… Ну да, конечно, одежда совсем не такая, как у нас. Шорты на нем вроде бы из зеленой кожи, но она совсем тонкая и мягкая. Туфли тоже зеленые и тоже какие-то чудные. Что он голый, это неправда, на нем майка была, только совсем незаметная, под цвет тела, а сам он весь загорелый, прямо коричневый. Я сначала думал, что это у него такой цвет кожи, но он говорит
— загар, причем постоянный. Одежда у них пропускает ультрафиолетовые лучи, он мне показывал: под майкой у него точно такой же загар… Ну да, и одежда меня удивила, и загар, но дело даже не в этом… За иностранного туриста? Да что, я туристов не видал? Кого хочешь видел — и американцев, и итальянцев, и негров, и вьетнамцев. Но они же все ходят нормально, никто не вырастает, как гриб, у тебя в комнате. А потом волосы у него какие! Таких волос ни у какого туриста не бывает, это уж точно. Они, понимаете, зеленые, совсем зеленые, как трава. И блестят. А глаза еще сильней блестят
— жуть, до чего яркие. Но цвет нормальный, карие, как у меня. А насчет волос он объяснил, что они искусственные, но все равно как настоящие, даже расти могут. Это ему родители такие волосы выбрали, когда он еще совсем маленький был. Которые у него от природы были, им чего-то не понравились. Цвет можно сменить, если захочешь, но Лен сказал, что он не хочет, к этим привык… Потом еще голоса у них очень такие чистые, звонкие, и будто они поют, хотя вовсе не нараспев говорят, а очень быстро, я даже не все сразу понимал — не успевал схватывать… Ну я не знаю, в общем, как вам это объяснить. Ага, музыкальные голоса, наверное, так. Ровно, как они говорят… Ровно — это у них означает «правильно», «хорошо».
…Да, получается не по порядку, это верно. Значит, я сидел, глядел на стену, и вдруг из ничего появился человек с зелеными волосами. Я на него смотрю, а он на меня. Потом он потер ногу, скривился и говорит:
— Какое это время?
Но не так, а очень быстро, все вместе; «какоетовремя». Я сначала даже не понял. Таращу на него глаза и молчу.
— Не знаешь? — спрашивает. — Или не понимаешь? Скажи!
Я тогда говорю:
— А что сказать-то?
Он обрадовался, засмеялся.
— Понимаешь! Язык совпадает. Спрашиваю: какой год? Теперь, у тебя, у вас — какой год? Век? Столетие?
Мне что-то страшно стало, но я решил не поддаваться.
— Двадцатый век, а что? — говорю.
Он опять засмеялся.
— Как что? Мне ведь надо узнать. Двадцатый! Далеко. Хотя несущественно.
И начал опять оглядываться по сторонам, по стене постучал, по столу, взял мою самописку, покрутил, опять положил. Лампу настольную потрогал. «Ток?» — спросил. Они вообще так говорят, отрывисто, вроде бы им лишнее слово сказать лень. Потом вдруг перестал все разглядывать и трогать, посмотрел на свои руки, покривился. А руки у него чистые, ногти блестят… Потом прислонился к стене и глаза закрыл.
Я спрашиваю:
— Вам плохо, что ли?
Он глаза открыл и говорит:
— Нам не плохо. Это я плохо. Очень плохо. Буду ждать.
Я сразу спросил, кого это он собирается ждать, потому что, ну, сами понимаете, интересовался — неужели еще кто в углу появится?
— Пока не знаю, — говорит. — Меня будут искать. Найдут. По шкале.
Потом сел на стул, но сначала поднял его, осмотрел, ощупал даже, потом сел, так осторожно, попробовал откинуться на спинку, скривился и говорит: «Неудобно». Это про стул. Но как-то все же уселся, опять потер ногу, посмотрел на меня, спрашивает:
— Флинка тут нет?
Я спросил, что такое флинк, но он только скривился опять и сказал:
— Конечно, нет. Двадцатый век. — И снова начал ногу тереть. А на ноге — ссадина, даже кровь немного сочится. Он трет, а я гляжу — краснота у него под рукой сходит, ссадина розовой корочкой покрывается, нет, ну правда, я сам видел! А если вы не верите, так я и говорить дальше не буду — охота была! Нет, я не обижаюсь, но только… Да я понимаю, что поверить трудно, я бы и сам не поверил, но ведь правда же!
Ну ладно, буду дальше рассказывать. Только я дальше как-то не подряд помню. В общем, он ногу вылечил, потом опять уселся поудобней, долго прилаживался и тут же начал со мной говорить. Говорил он так же все отрывисто, но не со злостью, а просто у них так говорят. Я спросил, почему он так сокращенно говорит, а он удивился: «Разве сокращенно? Обычно. Чтобы без лишних слов. Экономить время». Он и двигался очень быстро.
…Может, я и плохо рассказываю, но если вы будете меня перебивать, я вовсе ничего не расскажу. Не потому что сержусь, а потому что переживаю. Не из-за дяди Миши и не из-за Алки, ну их, но вот линту жалко и вообще… Ведь это же такое дело было! Ни с кем на свете, может, не случалось такого, а теперь ничего не докажешь.
…Ну да, он так и сказал. Я его сначала еще спросил:
— А может, вы с Марса?
Он как засмеется:
— С Марса! В такой одежде? И прямо сквозь крышу?
Ну да, это верно, вопрос получился глупый. Но я просто не знал, что подумать. И тут он уже на полном серьезе говорит:
— Я с Земли. Только на два столетия позже. 2183 год. У вас какой? 1979? На 204 года. Случайно сюда попал.
У меня рот сам собою открылся, и закрыть его невозможно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
