Я достал из ящика злополучный портсигар и протянул его ей.
Едва увидя его, дама вскрикнула:
– Он, он! Это портсигар Мити! Я даже знаю, что внутри на вызолоченной поверхности в уголке нацарапано мое имя «Вера».
Действительно, указание было точно, и сомнений не оставалось.
– Скажите, сударыня, не украл ли кто-либо этот портсигар у вашего мужа с неделю назад? Не имели ли вы на кого-нибудь подозрений?
– Нет, муж тогда определенно заявил, что потерял его где-либо на улице, положив в прорванный карман пальто.
– Между тем вы видите, – он не потерян.
– Не знаю просто, что и думать! Вы разрешите мне отправиться и осмотреть покойника?
– Конечно, сударыня! Я дам вам в сопровождение одного из агентов, поезжайте немедленно!
Мы расстались. «Бедная женщина! – думалось мне. – Вряд ли минует тебя горькая чаша вдовства!» Но каково было мое удивление, когда часа через полтора она вошла вновь в мой служебный кабинет, но сияющая, счастливая и довольная!
– Представьте, какое счастье! Убитый – вовсе не мой муж!
О, Господи, Ты милосерден ко мне! Я теперь ожила, словно возродилась.
Я счастлива, господин начальник, как давно не была!
– Ну поздравляю! Очень, очень рад за вас! Но прошу все же немедленно прислать ко мне вашего супруга, как только он вернется из Ростова.
– Конечно, я непременно его пришлю.
– До свидания, сударыня. Что касается портсигара, то пока мне необходимо оставить его, но по ликвидации дела я, надеюсь, смогу вам его вернуть.
На этом мы, распрощавшись, расстались.
К вечеру в этот же день явился ко мне некто Штриндман, совладелец ювелирного магазина близ Кузнецкого моста, и заявил о своей тревоге. Его компаньон, Озолин, должен был, согласно телеграмме, вернуться вчера из Ростова, куда он ездил для покупки у одной знакомой дамы бриллиантового колье. Это колье хорошо было знакомо обоим совладельцам магазина, так как еще в прошлом году поднимался вопрос об его приобретении, но тогда не сошлись в цене. Ныне же владелица его снова предложила купить, и, списавшись с нею, Озолин выехал лично в Ростов для совершения сделки. Хотя Штриндман и прочел в газетах о том, что на вещах трупа имелась монограмма «К», но тем не менее просил меня разрешить ему взглянуть на мертвое тело. Я, конечно, разрешил и… убитый оказался именно Озолиным.
Итак, дело неожиданно получало новое освещение. Не месть, а корысть руководила преступником. У меня еще при осмотре трупа на месте мелькнуло предположение, что портсигар убийцей подсунут для отвода глаз; теперь же предположение это перешло в уверенность и, более того: по всей вероятности, новенький бумажник с 275 рублями и носовой платок положены для той же цели.
– Скажите, – спросил я Штриндмана, – в какую сумму оцениваете вы колье?
– Мы заплатили за него 58 тысяч.
– Кроме вас, знал ли еще кто-нибудь о цели поездки убитого?
– Никто, кроме нашего приказчика Ааронова.
– Он не мог совершить этого убийства?
– О нет, господин начальник! Яшу мы знаем давно, он и вырос у нас, он честный мальчик. Да, кроме того, все это время он безотлучно находился при работе, а посему самому хотя бы не мог совершить это преступление.
– Скажите, не подозреваете ли вы кого-нибудь вообще?
– Решительно никого! Я просто ума не приложу ко всему этому!
Подумав, я сказал:
– Видите ли, для пользы дела я не должен пренебрегать ничем, а поэтому, вы меня извините, для очистки совести прошу и вас приложить палец.
– То есть это как же приложить палец?
– А вот, сейчас.
Я позвал чиновника, и тот проделал дактилоскопическую операцию над Штриндманом. Полученный отпечаток нам ничего не дал.
– Не видали ли вы у покойного этот портсигар? – И я ему его протянул.
Он внимательно оглядел вещь и отрицательно покачал головой:
– Нет, никогда! Впрочем, покойный и не курил.
– Отлично! Я дам вам агента, который отправится с вами в ваш магазин и приведет мне вашего Ааронова.
Часа через два я допрашивал Ааронова, оказавшегося евреем, лет 20, весьма скромным и сильно напуганным. Он ничего нового не сообщил мне, сказав, что знает о цели поездки Озолина в Ростов.
На мой вопрос, не говорил ли он о ней кому-либо, Ааронов отвечал отрицательно. Снятый отпечаток и с его пальцев не соответствовал отпечатку пальцев на портсигаре. Я отпустил его.
Дело не разъяснялось, а главное, – не виделось конца, за который можно было бы ухватиться для ведения дальнейшего розыска с некоторым вероятием на успех.
Все ювелиры, московские и петроградские, все известные нам скупщики драгоценностей были, конечно, оповещены об украденном колье, которое было подробно им описано, согласно данным Штриндмана; но я не придавал этому обстоятельству большого значения, так как, во-первых, убийца и похититель мог вынуть камни из гнезд и продавать их поштучно, а во-вторых, и что вернее, мог до поры до времени воздержаться вовсе от ликвидации похищенного или сплавить его в знакомые, ничем не брезгающие руки.
Таким образом, прошло безрезультатно дня 3–4. За это время успел вернуться и побывать у меня «пропавший» было супруг счастливой Веры. Но его показания не внесли ничего нового, а снимок с пальцев подтвердил лишь, конечно, его невиновность.
Я не раз замечал в своей розыскной практике, что не следует пренебрегать способами уловления преступников даже в тех случаях, когда способы эти имеют за собой самые ничтожные шансы на успех. Часто бывало, что самые невероятные комбинации приносили неожиданно пользу. В данном темном случае выбора у меня не было, и я прибег к маловероятной, но сыгравшей, как оказалось впоследствии, капитальную роль уловке. Во всех московских газетах я поместил объявление на видном месте следующего содержания: «1000 рублей тому, кто вернет или укажет точно местонахождение утерянного мною серебряного портсигара с зо лотой монограммой «К» и золотыми украшениями: обнаженной женщины и кошки с изумрудными глазами. При указании требуется для достоверности точнейшее описание вещи и тайных примет.
Вещь крайне дорога как память.
Николо-Песковский переулок, дом № 4, кв. 2, спросить артистку Веру Александровну Незнамову».
Само собой понятно, что как артистка Незнамова, так и вечно находящийся при ней концертмейстер, проходящий с ней репертуар, равно как и обтрепанный довольно лакей, – были моими агентами; квартира же на Николо-Песковском принадлежала одному из моих служащих.
Конечно, я не рассчитывал, что на подобную грубую удочку попадется сам убийца, но мне думалось, не соблазнит ли 1000 рублей кого-либо из второстепенных соучастников, если таковые имеются.
На второй же день после этого объявления вбегает ко мне моя агентша и радостно докладывает:
– Мы привезли, кажется, убийцу!
– Ну, ну! Уж и убийцу?! Не горячитесь, не увлекайтесь, рассказывайте, как было дело!
– Так вот, господин начальник, сидим мы в квартире и ждем у моря погоды. Чуть послышится шум на лестнице, я сейчас же кидаюсь к роялю неистово вопить гаммы, а концертмейстер мой мне подтягивает.
В этакой тоске и прошел весь вчерашний день.
Сегодня с утра начали с того же. И вот с час тому назад вдруг кто-то позвонил. Силантьев, взяв салфетку под мышку, пошел открывать дверь, а мы с Ивановым затянули не то «Да исправится молитва моя», не то «Не искушай меня без нужды». К нам в комнату вошел молодой человек, лет 18, еврейского типа, и вопросительно на меня уставился. Я, обратясь к Иванову, томно промолвила:
– Вы извините меня, маэстро.
– Пожалуйста, пожалуйста! – сказал он и вышел из комнаты.
Тогда я обратилась к пришедшему:
– Что вам угодно, мосье?
– Скажите, пожалуйста, вы г-жа Незнамова?
– Да.
– Вы дали в газетах объявление о портсигаре?
– Да, я. А что, вы принесли его? – сказала я, симулируя радость.
– Положим, я не принес его, но могу вам указать точно его местонахождение.
Я разочарованно надула губки:
