Поражение и возвращение
9 апреля 1940 года немецкие армии напали (как всегда, внезапно) на Норвегию и Данию, сразу же добившись серьезных успехов. Неожиданность была столь большой, что союзники оказались не в состоянии помочь странам, подвергшимся нападению. Для спасения Норвегии был подготовлен экспедиционный корпус, в состав которого входило и польское соединение — Подхалянская бригада.
Французские воинские части, которые тоже должны были входить в состав этого корпуса, так никогда и не добрались до Норвегии. Но Подхалянская бригада была переброшена и еще успела принять участие в последних боях. Ее в спешном порядке сформировали из готовых батальонов различных полков еще за несколько месяцев до этого. Сначала предполагалось использовать ее в Финляндии в марте 1940 года в войне против СССР. Однако Сикорский возражал против посылки войск в Финляндию, так как это противоречило его основному замыслу — добиться соглашения с Советским Союзом. В то же время реакционные деятели, опираясь на консервативные круги Англии, и в особенности — Франции, всячески толкали его на это. Они хотели вести войну против Советского Союза, послать польские части в Финляндию, а на территорию, на которую вступила Красная Армия, шли срочные приказы из отделов Соснковского об организации вооруженных отрядов и проведении в широких масштабах диверсионных актов. Французский генерал Вейган проводил на Ближнем Востоке демонстрацию, а нашим санационным политикам казалось, что это уже война против СССР, о которой они постоянно мечтали.
Когда я как-то спросил Сикорского, что он думает об этом, он ответил, что это только демонстрации западных государств, попытки оказать политический нажим на Советский Союз. В принципе мы должны держаться как можно дальше от этого. Лично он, Сикорский, будет стараться не допустить отправки наших подразделений в Финляндию. Одновременно он отдает себе отчет в том, что вопрос этот очень трудный, поскольку наша политика не является самостоятельной, а находится в зависимости от хозяев. Во многих случаях мы вынуждены делать то, чего от нас хотят, даже вопреки нашим собственным интересам. Однако в связи с затронутым вопросом он не предвидит каких-либо крупных осложнений. Считает, что все и закончится лишь демонстрациями. Следовательно, все то, что по планам союзников должно было явиться средством нажима, служащим их комбинациям и дипломатическим маневрам, в умах большинства наших политиков принималось за чистую монету, и на этом фундаменте они строили свои политические планы.
Подхалянская бригада насчитывала пять тыс. человек. Командовал ею полковник Зигмунт Богуш-Шишко. Хотя бригада не была еще надлежащим образом обучена и вооружена, однако, чтобы подчеркнуть нашу готовность и желание сражаться, а также под давлением англичан, ее послали на фронт. Для полной экипировки ей не хватало совсем немногого: «только» артиллерии, противовоздушных средств, танков и средств связи! Даже тяжелого оружия, такого как пулеметы и минометы, не имелось в достаточном количестве, даже его не хватало. Однако это не помешало бросить бригаду в бой. Энтузиазм и воля к борьбе были огромны, поэтому считалось, что в бригаде все в порядке. Тем более что на ее переброске в Норвегию настаивали союзники. Верховный Главнокомандующий посетил бригаду накануне ее отправки, вдохновляя ее на борьбу, а командира ее, полковника Богуша, для большей солидности и авторитета произвел в генералы.
10 мая немцы нанесли удар по Бельгии, Голландии и Люксембургу, добившись и на этот раз молниеносного успеха. И здесь, как в Польше, полилась кровь.
Мир начал понимать, чем является Германия. Моторизованные гитлеровские полчища устремились вперед, всюду неся опустошение, оставляя за собой слезы, могилы и нужду. Теперь эта лавина неумолимо приближалась к Франции. Массы беженцев запрудили все дороги. Обстановка становилась до ужаса очевидной.
В конце мая я снова был у Соснковского. Мы обсуждали положение во Франции, я старался убедить генерала, что военные возможности Франции, возможности сопротивления с ее стороны весьма ничтожны, что Франция вынуждена будет покориться и что час ее поражения уже совсем близок.
Генерал ответил, что не верит в возможность поражения Франции, но даже если бы это и случилось, все же Франция всегда останется Францией, с которой все обязаны считаться. Поэтому, твердил Соснковский, ничего не следует менять в нашей внешней политике, а нужно и впредь идти в фарватере политики Франции. После минутного размышления он, как бы вдруг осознав, что ведь на Францию уже опираться нельзя, добавил: «И Англии». Мы должны, резюмировал он, делать то, чего хотят эти два государства, а они нам гарантируют будущее Польши. О России генерал вообще не хотел ничего слышать: это был враг, который должен будет уступить, и его не следовало брать в расчет. Как эта уступка будет выглядеть, генерал еще сам не знал.
Такова была основная концепция нашей внешней политики в период приближавшегося поражения Франции. Проводником этой политики был министр иностранных дел Август Залесский, а его горячим сторонником и исполнителем планов являлся Соснковский вкупе со всем досентябрьским аппаратом, собравшимся в эмиграции.
Сикорский продолжал жаловаться на неприятности, какие ему доставляет собственное окружение. Временами даже взрывался:
— Меня обманывают, на меня клевещут, не выполняют моих приказов и поручений. Порой я даже не знаю, кому можно верить.
К сожалению, это была правда. Печальная, горькая правда. Премьер и главнокомандующий даже не знал, была ли получаемая им из Польши информация достоверной. Не раз случалось, что присылаемое оттуда донесение, если его содержание было невыгодным для санации, сразу же в шифровальном бюро переделывалось и порой в противоположной версии представлялось Сикорскому.
Я как-то спросил его:
— Господин генерал, кто, собственно, осуществляет руководство: вы или ваше окружение во главе со 2-м отделом? Почему я, несмотря на ваше распоряжение о моем выезде в Польшу, в течение нескольких месяцев не могу тронуться с места?
С февраля по июнь шла ожесточенная борьба за то, чтобы любым способом задержать мой выезд в Польшу, санкционированный Сикорским, Соснковским, Модельским, Пашкевичем и профессором Котом. Видимо, кое-кто опасался, как бы в Польше от меня не стало известно о продолжающейся губительной деятельности санации, о ее планах и намерениях, о том, что, невзирая на позорное прошлое, она вновь стремилась, не разбираясь в средствах, захватить власть.
Я сказал ему тогда дословно следующее:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
