Мне могла не понравиться Надя Змеева.
Я могла не понравиться ей.
А уж, что могли надумать и наговорить сверху всевозможные любители сплетен, об этом и думать не хотелось.
Так что я надеялась услышать что-то обнадеживающее.
Что Платон хотя бы предупредит меня о том, что цесаревич уже сел затачивать меч.
— Капитан Раскатов говорит, концы надо прятать в воду, — задумчиво пробормотал Платон, устремив взгляд на фонтан, заставляя меня внутренне вопить от ужаса, потому что при каких вообще обстоятельствах капитан Раскатов мог сказать что-то подобное? — Так что не волнуйся. Этот хороший человек никому и ничего бы не рассказал.
— Нет, я имею в виду-
— Никто бы его просто не нашел, — сверкнул глазами Платон.
И, хотя звучало это до ужаса стремно, я не могла заставить себя разозлиться на него. Или отчитать его. Или провести лекцию о том, что хорошо, а что плохо.
Как бы то ни было, он часто тормозил. Подолгу размышлял над чем-нибудь, прежде чем сделать.
У меня были все основания полагать, что его убийственные порывы так и останутся страшным ответом на нелепый вопрос — не больше.
К тому же вселенная вроде как определила ему роль хорошего парня и вынуждала играть ее, даже если Платон не желал учить слова, раз за разом рвал сценарий и ломал декорации.
Он регулярно перепрятывал все оружие Змеева, чтобы он не зарубил Лукьяна Хилкова, когда Платон отвернется, потому что он не собирался все четыре года мыть коридоры в качестве наказания за то, что он такой отстойный сосед по комнате.
По той же причине он не хамил ректору.
Редко хамил ректору.
С натяжкой — это было не хамство, а убийственная честность.
И даже проявлял некоторую благосклонность в общении с цесаревичем. Всем уже давно стало понятно, что друзей у того нет от слова совсем, и сжалившись над беднягой Платон наконец сократил количество шуточек по этому поводу.
С сотни до десяти в день.
И, когда какой-то урод от пиротехники, умудрился подорвать свой котел на введении в алхимию, и ядовитые испарения пыхнули в сторону Нади, разъедая ее платок и блузку, обнажая не только ее выдающиеся вокальные данные, ставшие для всех настоящим шоком, но и кое-что еще, Платону пришлось стащить свой пиджак и накинуть на несчастную.
Потому что мы сидели за одним столом, и я очень выразительно сверлила его осуждающим взглядом.
Все то время, что Надежда визжала, а Платон незаинтересованно подпирал щеку кулаком.
Так что он был не совсем потерян, понимаете?
С этим еще что-то можно было сделать.
Наверное.
Именно об этом я и думала на уроке магической картографии. Слушать наставницу Белладонник все равно не имело никакого смысла. На уроках она, как правило, пускалась в пространные рассуждения о том, как прекрасна она была в молодости, и сколько невероятно обаятельных кавалеров боролись за ее руку и сердце.
И видимо все они друг друга перебили, потому что замуж она так до сих пор и не вышла.
— И вот, представьте, они стоят друг напротив друга, наводят друг на друга пистолеты, и тут появляюсь я! И кричу им: «Нет, не смейте, я не переживу, если кто-то из вас погибнет из-за меня, это разобьет мне сердце!», и тогда они-
— Это не ответ на вопрос после параграфа, — шепнула мне сидящая рядом Евжена.
Наставница Беладонник сердито поджала губы и повернулась в нашу сторону.
— Ах, — взмахнула рукой она. — Ничего вы не понимаете, барышни. Для девушки важен не какой-то там вопрос после параграфа, а совсем другой. Пригласит, не пригласит? Понимаете?
Что мы понимали, так это то, что наши знания о проклятых и священных местах, магических рудниках и подземных тоннелях после курса будут — нулевыми.
Изначально вопрос после параграфа звучал так: По каким признакам можно определить, что вы находитесь в проклятом месте?
Разумеется, большая часть эпицентров разрушительной энергетики была нанесена на карты, однако проклятые места возникали то тут, то там на местах ужасных преступлений, в домах безумцев или там, где происходили страшные трагедии.
— Вопросы после параграфа не для наставника, а для студентов, — все же выкрутилась наставница Белладонник. — Итак, проверим, насколько внимательно вы слушали предыдущие занятия. Кто может ответить на вопрос?
Вверх моментально взметнулась рука Надежды, но наставница предпочла проигнорировать ее.
Платон съехал вниз по стулу и прикрыл лицо учебником.
— Иларион Таврический, наше юное солнце, расскажите мне!
— Ну, эм, там холодно? — предположил Иларион.
— Вы у меня спрашиваете?
— Нет, это ответ. Там холодно.
— Это все?
— Да?
— Вас послушать, так все наши северные территории прокляты, не говоря уже о столице, настоящий рассадник нечисти, — покачала головой госпожа Белладонник. — Это неверный ответ. Так что, никто не может ответить на вопрос?
Рука Надежды тряслась так отчаянно, что я бы не удивилась, раздайся в один прекрасный момент хруст.
Однако вместо хруста раздался тихий голос Лукьяна Хилкова.
Может, он решил сжалиться над всеми и сэкономить нам пару часов возни в библиотеке, а может ему просто нравилось демонстрировать всем, какой он эрудированный и возвышенный тип. В конце концов, не было ни одного предмета, которой бы не давался Хилкову, кроме ратного дела, где он и круга не мог пробежать, чтобы не упасть в обморок, и дебатов, где всякая дискуссия в конечном счёте сводилась к оскорблениям в сторону его семьи, из-за которых он терялся и не знал, как ответить. Зато знал Платон. Отлично знала я. Цесаревич Иларион единственный раз в своей жизни блеснул интеллектом скаламбурив, когда отметил, что семейка Змеевых так активно расползается по политической карте империи, что впору решить, что это как раз они что-то замышляют.
В остальном — Лукьян знал ответ всегда. Конечно, в первый год начитывались лишь предметы общего курса, разделения на специализации еще не было, так что это вроде как были не самые сложные знания, но почему-то больше никому не удавалось с такой легкостью отвечать на вопросы наставников.
Более того — я наблюдала за Хилковым.
По большей части он спал на уроках, уронив голову на скрещенные руки.
И в библиотеке я его не встречала.
Если он куда и наведывался регулярно, так разве что в академическую часовню. Но, судя по стенаниям Платона, о том, что он по-прежнему живёт в одной комнате с ослом и рептилоидом, успехи Лукьяна Хилкова в этой области тоже были невелики.
Может, он и вовсе таскался в часовню с одной единственной целью — пару часов посидеть в блаженной тишине.
Так откуда же он все знал?
Загадка.
— К признакам проклятого места относят затхлый запах, посторонние звуки, насекомых, болезненные ощущения, возникающие без видимой физической причины, кратковременные иллюзии и чахлые растения, — перечислил Хилков. — Также могут присутствовать необъяснимые исчезновения вещей, искривления пространства и времени, и — ночные кошмары.
Мне показалось, что на последних словах блуждающий по кабинету взгляд Лукьяна Хилкова задержался на мне. Непроницаемый взгляд, заставивший меня вздрогнуть, а заметившую это Евжену нахмуриться.
Лукьян Хилков не мог ничего знать обо мне.
Особенно о кошмарах.
И все же.
Все же его взгляд казался мне странно знакомым. Как и в тот самый первый раз, когда я увидела его на балу, я задумалась — где.
Где мы могли встречаться?
Более того, я несколько раз пыталась припомнить, играл ли он какую-либо значимую роль в оригинальном романе, но натыкалась только на пустоту, вместо воспоминаний о деталях сюжета. Нужно было все записать, пока я еще помнила. С годами я все больше забывала о деталях сюжета, а иногда и вовсе терялась между фактами из романа и из моих воспоминаний в этом мире. Настоящих, реальных воспоминаний, которые зачастую оказывались прямо противоположны тому, что, как я думала, должно было произойти.
— Да откуда он опять все знает? — заныла Евжена.
