из-за того, што рубили они саблями женок и детишек перед походом!
– Пошто так? – Степка весь обратился в слух, желая выслушать мнение бывалого казака.
– Не со зла, из жалости рубали, – разъяснил Кочегуров. – Сам разумей: баб в поход не возьмешь – войску помеха. А как казак в набег ушел, курени без защиты оставались. Вороги тут как тут. Женок срамили и с детьми в полон уводили. Потому и прижился обычай тот. Бабка покойная сказывала, што женки сами смерти просили у казаков, дабы не быть поруганными басурманами.
– Во дела! – Степка облизнул пересохшие от волнения губы. – Так жен не напасешься.
– Не ведали в том потуг казаки яицкие, – усмехнулся есаул. – С походов много всяк всячины привозили. Да и девок с Туретчины превеликое множество приводили. Однако бают ешо, што Гугня-атаман положил конец обычаю тому. Рука, вишь ли, не поднялась срубить голову с полюбившейся татарки. В благодарность за то казачки сами наловчились от степняков отбиваться, во как!
– Было, знать, от чего казачков яицких пужаться. – Сбавивший было темп Гурьян вновь налег на весла. – Слыхивал, кайсаки и калмыки дюже их остерегались, за много верст станицы объезжали?
– Што об степняках-то судачить? – Кочегуров швырнул к ногам шапку и раскатисто рассмеялся. – Цари московские яицких казачков ох как пужались! Не в силах сносить обид, чинимых ими, башкирцы с Москвой на замирение и соединение пошли. А меж тем государь донцов подмял, сибирцев подмял. Эвон токмо на Яик посягать не помышлял. Опасался связываться с яицкими казачками. Стоят кордоном на границе и пущай себе стоят. Ходят в походы грабительские – пущай себе ходят. Не на Русь же, а на Туретчину. Персияне ночи не спали – все казаки с шашками мерещились – и на Московию войной ходить не помышляли. Многие казачьи вольности подмял государь, а вот яицкие казаки апосля сами, по доброй воле к Россее подсоединились. Мы…
Оборвав себя на полуслове, есаул встрепенулся и всмотрелся в правый берег. Отразившаяся на его лице тревога заставила встревожиться и Степку с Гурьяном.
– Што зрите? – Кочегуров выхватил из-за пояса пистолет и положил его на колени. – Плоты, аль мне чудится с перегрева?
– Ежели те чудится, знать, и я перегрелся. – Степка схватил ружье и взвел тугой курок. – Плоты стоят, а рядом никого.
– Мож, нас узрели и затаились? – предположил Петр, резко поворачивая рулевое весло вправо.
– Хто ведат. – Куракин с сожалением посмотрел на свое ружье и утроил усилия.
– Хто-хто, дед пыхто, – с раздражением бросил Степка, покосившись на сосредоточенное лицо есаула. – Мыслю, давеча тама сеча случилась.
– От нашей поляны недалече, – встревоженно пробубнил Кочегуров. – Сее тревожит.
– Мож, назад вертаем? – Гурьян схватил ружье, как только будара коснулась носом берега, и взвел курок. – Упрядить об опасности казаков надо бы.
– Успеется.
Казаки осторожно сошли на берег. Степка удивленно озирался, не понимая, почему Петр не спешит с возвращением.
– Дык…
– Бери будару – и айда.
Кочегуров поспешил к ближайшему кустарнику, за который залег сразу, как только ветви сомкнулись за спинами Степки и Куракина. Он долго вглядывался в сторону противоположного берега, а когда глаза заслезились от перенапряжения, перевернулся на спину и прикрыл их ладонями.
– Че тама? – прошептал Гурьян, словно опасаясь, что его услышат у брошенных плотов на другом берегу широкой реки.
– Ниче, – вздохнул есаул. – Плоты и се.
– А мы-то што здеся застряли? – спросил Степка. – Мож, степняки плоты те связали, штоб войском до поляны плыть?
– Кыргызы плотов вязать не разумеют, – возразил Кочегуров. – Оне воды сторонятся сызмальства. Те плоты христиане вязали, токо вот куды подевались оне?
– Знамо куды, степняки вырезали, – неуверенно предположил Куракин.
– Типун те на язык! – негодующе воскликнул Степка и, позабыв об осторожности, вскочил на ноги. – Я… Матерь Божья…
Уловив тревогу в голосе молодого казака, Гурьян и есаул сразу обернулись. Лица их вытянулись в немом удивлении, которое, к счастью, длилось недолго.
Кочегуров выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил прежде, чем подкравшийся степняк ударил его саблей. Вторым выстрелил Степка, пуля которого поразила в грудь воина, целящегося из лука в Куракина. А вот ружье Гурьяна дало осечку, но он быстро перехватил его за ствол и обрушил приклад на голову третьего степняка.
– Ах, мать вашу. – Есаул отбросил пистолет и выхватил саблю. – Аль со всех степей сюды орда пожаловала?
Его сабля тут же скрестилась с саблей подоспевшего воина. Оба бойца были сильны и искусны, но сабля Кочегурова замелькала более резво, и вскоре его противник с разрубленной головой рухнул у ног победителя.
Едва успев смахнуть пот со лба, есаул вступил в схватку сразу с четырьмя набросившимися с визгом на него киргизами. Они с двух сторон наседали на отчаянно отбивавшегося казака. За спиной Кочегуров слышал треск сучьев и звон сабель: это вступили в бой Степка и Куракин. Отступая к берегу, он не давал врагам окружить себя и сильным ударом рассек лицо одного из нападавших.
По шуму и радостному гиканью есаул понял, что неравный бой завершится значительно раньше, чем он рассчитывал. За Гурьяна Петр не беспокоился – киргизам гиганта скоро не одолеть. А вот Степка… Перед смертью ему захотелось спасти паренька, и поэтому он резко отпрыгнул назад, желая заградить его собою.
– Штоб вас разорвало, погань! – зло крикнул он и встретил еще одного врага ударом сабли по горлу.
Удивленные его удалью степняки невольно попятились. Кочегуров перевел дух и оглянулся на Куракина, который с рычанием успешно отбивался от десятка врагов. Степка же с бледным как мел лицом едва отражал атаки двух уверенно наседавших на него воинов.
Едва ускользнув от ринувшегося на него противника, есаул ткнул его в грудь саблей, а другому воину отрубил руку. Отпугнув нападавших грозным выпадом, он успел подбежать к Степке и полоснул сзади по шее одного из противников парня.
– В воду! Сигай в воду!
Отразив удар сразу двух сабель, Кочегуров вновь обернулся, но слова, готовящиеся сорваться с искаженных яростью губ, застряли в горле.
Степка лежал у воды, а из груди его торчала стрела. Он, видимо, был убит метким выстрелом и лежал, омываемый мелкой речной волной. А виной всему…
Злобно зарычав от тоски и боли, есаул с удвоенной яростью ринулся на врагов. Их было слишком много, но видевшие его доблесть степняки попятились. Никто не решался приблизиться к залитому кровью человеку, который начал вызывать в них суеверный ужас.
– Што, нету мочи одолеть казака? – расхохотался Кочегуров, дико вращая глазами. – Тады я одолею вас, треклятые безбожники!
Хохоча и брызгая кровавой пеной, он вновь пошел на врагов, и те вступили в схватку с ним крайне неохотно.
