домика сторожа. По ряду № 3 ползёт слух, что кто-то в городе арестован за поджог. Старик, торгующий чашками, твердит: «Надо бы всё проверить! Не опасно ли сюда выходить?» – и Гермогенычу кажется, что он когда-то уже слышал его. Наверно, во сне.
Людей на рынке совсем мало. Гермогеныч видит старую женщину, держащую в замёрзших руках шапочку, расшитую звонкими монетками.
Он чувствует, что с этой старушкой для него связано что-то необыкновенно хорошее. Вроде как появилась она перед ним однажды, когда он был в чёрной тоске, сказала доброе слово. И он глядит на неё, пытаясь вспомнить, какое это было слово и когда. У женщины и в молодости, видно, были узкие глаза, а сейчас они и вовсе стали как щёлочки. И из них на старика льётся мягкий свет.
– Глянь, Мурка, у неё глаза – как у наших людей, дома! Из них лучи идут! – тявкает Полкан.
И старушка спрашивает у старика:
– Ваша собачка не укусит?
Гермогеныч рад, что разговор завязался сам собой. Мотает головой, говорит:
– Это же Полкан, товарищ мой! Мне кажется иногда, что он всё понимает. Вроде как мы. И кошка тоже. Разве что вот не говорят.
Старушка улыбается ему. Она думает о том, что ей всё нравится в старике. И когда он глупости говорит – как маленький ребёнок, – ей нравится тоже.
Рассказ про волка
Старик позвонил к соседям, открыл восьмилетний Павлик, сказал:
– А мамы нет дома, Игнатий Иванович.
Старик улыбнулся:
– Я, скорее, к тебе. Возьми, прочитай это.
Он протянул Павлику несколько густо испечатанных листов. Буквы на них были маленькими и бледными, а кое-где они были только продавлены в бумаге.
Павлик знал, что Игнатий Иванович печатает на машинке. Это она каждый день стучит за стеной – то непрерывно, будто сыплется что-то мелкое, падает и никак не закончится, то вдруг короткими очередями: «Так-так! Так-так! Так-так-так-так!»
Мама уговаривала соседа купить компьютер. Она говорила старику: «Вы больше платите другим за перепечатку своих историй!» Но он отнекивался, вздыхал, что компьютер ему уже не освоить. И робко спрашивал у мамы:
– Вы не помогли бы мне перепечатать на компьютере? Я только что написал новую повесть…
Мама отвечала:
– Знаете, я ведь работаю целый день! И вечером тоже печатать?
– Я заплатил бы вам, – неуверенно предлагал Игнатий Иванович.
Мама морщилась:
– Мы же с вами друзья. Какие деньги я могу запросить с вас?
И он улыбался:
– Тогда без денег, по-дружески.
Мама отвечала:
– Я же говорю вам, что не так и не так.
И когда он уходил, хмыкала:
– Много таких друзей, которым бы только на шею сесть и проехаться!
Но старик, видно, не терял надежду, что мама станет печатать для него. Он заходил чуть ли не каждый вечер и исподволь начинал рассказывать, что́ он написал ещё. Павлик привык, что все люди в его историях жили или в самом лесу, или совсем рядом с лесом.
– Михалыч – это лесник, – говорил Игнатий Иванович. – И он в толк не берёт, как это браконьерствовать можно, птиц-зверей убивать. Вот вроде как Захарий Кузьмич из ближней деревни, из Дровянинова. Тому своя выгода всё заслоняет, так и глядит сквозь неё, по-другому не может. А Михалыч – он святой человек, ему все зайцы, все медведи в лесу – вот как тебе товарищи.
Игнатий Иванович кивал Павлику, уточнял:
– Товарищи-то у тебя есть? В классе не обижают тебя?
Мама настораживалась:
– Это с чего его должны обижать?
– Чувствительный мальчик, – объяснял старик, – это сразу же понял я, как увидел его. Такой он у вас деликатный, тихий.
И говорил Павлику:
– Ты, если тебя дети донимать станут, мне скажи. Я могу прийти, побеседовать с ними про то, что и звери хорошее отношение понимают. Мы все – часть природы, живые, к чему обижать друг друга…
Мама осторожно спрашивает:
– Вы, верно, долго жили в лесу?
– До пятнадцати лет в лесу жил, – подтверждал он. – Вы, может, читали в моих книгах, что папа у меня был лесник. Мы жили всей семьёй на лесном кордоне, сколько я помню себя и до пятнадцати лет, а это уже юноша, – улыбался он. – Всё детство прошло в лесу…
Мама говорит ему:
– А потом что?
Старик переспрашивает:
– Что – потом?
Мама уточняет:
– Ну, после пятнадцати лет?
Старик отвечает:
– В район поехал, в училище поступать. Надо было дальше учиться, чтобы родителям помогать. Так-то я в деревенскую школу ходил, семь километров туда, семь назад. Только в большие морозы оставался ночевать у товарищей…
Мама спрашивает:
– А после, значит, поехали на лесника учиться?
Старик отвечает уже с лёгкой досадой, как будто ему вдруг разговор надоел:
– На токаря, в городское училище я поехал. Там койку давали в общежитии, и работали мы, ребята, с первого курса на фабрике. На ноги свои становились. А в тридцать два года я учился заочно в университете – и тут понял, что могу писать книги. Читать-то всегда я любил. И тут вдруг – сам. Про это я рассказываю в предисловии вон к той книжке, – кивает он в сторону книжной полки.
И мама скажет потом:
– Углядел.
У Павлика с мамой дома стоят две книжки с фамилией соседа-старика на обложках. Обе обложки истрёпанные, с обломанными, махристыми уголками. И внутри у страниц загнуты уголки, бумага мягкая, серо-жёлтая. Станешь листать слишком быстро – и сразу треск и кусочек у тебя в руках остаётся. Мама говорит Павлику: «Поставь-ка на место, пока совсем не изорвал».
Она читала эти книжки, когда была маленькой. И у неё их брали одноклассники, поэтому книги стали такими старыми. Мама говорит, что раньше книг было мало и их часто печатали на серой бумаге, без картинок, даже для детей. Сейчас-то кто станет читать такие? Павлик открыл одну из любопытства, когда мамы не было, – а там про слепую лошадь. Вроде жила она в деревне около леса – а где она ещё могла жить, если про неё Игнатий Иванович написал? Взрослые хотели что-нибудь сделать с ней, потому что от неё не было пользы, а дети защищали её и сами кормили и ухаживали за ней.
Павлик не был в деревне, и лошадь он видел только на площади в праздник. Он даже катался в повозке, и ему разрешили дать лошади хлеба с солью. Было страшно, хотя она только губами дотронулась до его пальцев, не укусила. И он жалел теперь, что так сильно боялся – и не поглядел, какие
