«Я говорил от имени России…»
Я говорил от имени России,ее уполномочен правотой,чтоб излагать с достойной прямотойее приказов формулы простые.Я был политработником. Три года:сорок второй и два еще потом.
Политработа — трудная работа.Работали ее таким путем:стою перед шеренгами неплотными,рассеянными час назад в бою,перед голодными, перед холодными,голодный и холодный. Так! Стою.
Им хлеб не выдан, им патрон недодано,который день поспать им не дают.И я напоминаю им про Родину.Молчат. Поют. И в новый бой идут.
Все то, что в письмах им писали из дому,все то, что в песнях с их судьбой сплелось,все это снова, заново и сызновакоротким словом — Родина — звалось.Я этот день, воспоминанье это,как справку,собираюсь предъявитьзатем, чтоб в новой должности — поэтаот имени России говорить.
Как делают стихи
Стих встает, как солдат.Нет. Он — как политрук,что обязан возглавить бросок,отрывая от двух обмороженных рукземлю (всю),глину (всю),весь песок.
Стих встает, а слова, как солдаты, лежат,как славяне и как елдаши[37].Вспоминают про избы, про жен, про лошат.Он-то встал, а кругом ни души.И тогда политрук — впрочем, что же я вамговорю, — стих — хватает наган,бьет слова рукояткою по головам,сапогом бьет слова по ногам.
И слова из словесных окопов встают,выползают из-под словаряи бегут за стихом, и при этом — поют,мироздание все матеря.
И, хватаясь (зачеркнутые) за живот,умирают, смирны и тихи.Вот как роту в атаку подъемлют, и воткак слагают стихи.
Как меня принимали в партию
Я засветло ушел в политотдели за полночь добрался до развалин,где он располагался. Посидел,газеты поглядел. Потом — позвали.
О нашей жизни и о смертимыслящая,все знающая о добре и зле,бригадная партийная комиссиясидела прямо на сырой земле.
Свеча горела. При ее огнетоварищи мои сидели старшие,мою судьбу партийную решавшие,и дельно говорили обо мне.Один спросил:— Не сдрейфишь? Не сбрешешь?— Не струсит, не солжет, — другой сказал.А лунный свет, валивший через бреши,светить свече усердно помогал.
И немцы пять снарядов перегнали,и кто-то крякнул про житье-бытье,и вся война лежала перед нами,и надо было выиграть ее.
И понял я, что клятвы не нарушу,а захочу нарушить — не смогу.Что я вовеки не сбрешу, не струшу,не сдрейфлю, не совру и не солгу.
Руку крепко жали мне друзьяи говорили обо мне с симпатией.Так в этот вечер я был принят в партию,где лгать — нельзяи трусом быть — нельзя.
Баллада о догматике
— Немецкий пролетарий не должон! —майор Петров, немецким войском битый,ошеломлен, сбит с толку, пораженнеправильным развитием событий.
Гоним вдоль родины, как желтый листгоним вдоль осени, под пулеметным свистоммайор кричал, что рурский металлистне враг, а друг уральским металлистам.
Но рурский пролетарий сало жрал,а также яйки, млеко, масло,и что-то в нем, по-видимому, погасло,он знать не знал про классы и Урал.
— По Ленину не так идти должно! —но войско перед немцем отходило,раскручивалось страшное кино,по Ленину пока не выходило.
По Ленину, по всем его томам,по тридцати томам его собрания,хоть Ленин — ум и всем пример умами разобрался в том, что было ранее[38].
Когда же изменились временаи мы — наперли весело и споро,майор Петров решил: теперь войнапойдет по Ленину и по майору.
Все это было в марте, и снежоквыдерживал свободно полоз санный.Майор Петров, словно Иван Сусанин,свершил диалектический прыжок.
Он на санях сам-друг легко догналколонну отступающих баварцев,он думал объяснить им, дать сигнал,он думал их уговорить сдаваться.
Язык противника не знал совсеммайор Петров, хоть много раз пытался.Но слово «класс» — оно понятно всем,и слово «Маркс», и слово «пролетарий».
Когда с него снимали сапоги,не спрашивая соцпроисхождения,когда без спешки и без снисхожденияему прикладом вышибли мозги,
в сознании угаснувшем его,несчастного догматика Петрова,не отразилось ровно ничего,и если бы воскрес он — начал снова.
«Всем лозунгам я верил до конца…»
Всем лозунгам я верил до концаи молчаливо следовал за ними,как шли в огонь во Сына, во Отца,во голубя Святого Духа имя.
И если в прах рассыпалась скала,и бездна разверзается, немая,и ежели ошибочка была —вину и на себя я принимаю.
«Я строю на песке, а тот песок…»
Я строю на песке, а тот песокеще недавно мне скалой казался.Он был скалой, для всех скалой остался,а для меня распался и потек.
Я мог бы руки долу опустить,я мог бы отдых пальцам дать корявым.Я мог бы возмутиться и спросить,за что меня и по какому праву…
Но верен я строительной программе…Прижат к стене, вися на волоске,я строю на плывущем под ногами,на уходящем из-под ног песке.
Лопаты
На рассвете с утра пораньшепо сигналу пустеют нары.Потолкавшись возле параши,на работу идут коммунары.
Основатели этой державы,революции слава и совесть —на работу! С лопатою ржавой.Ничего! Им лопата не новость.
Землекопами некогда были.А потом — комиссарами стали.А потом их сюда посадилии лопаты корявые дали.Преобразовавшие землюсноватычутлопатойв планетуи довольны, что вылезла зелень,знаменуя полярное лето.
Доигрывание после домашнего анализа
Доигрываю проиграннуюдавным-давно игру.Дотягиваю, как проигрывательдотягивает муру.
Как роты, когда поведено,досматривают кино.О том, что дело потеряно,я знаю уже давно.
О том, что дело не выгорело,догадывался всегда,и все же из дела не выдворилабольшая даже беда.
И что я себе ни внушаю,но все же, покуда живой,фигуры не смешаюна доске мировой.
И на пол не стряхну яигру эту со стола.Еще потяну, потяну я,была или не была.
Болезнь
Досрочная ранняя старость,похожая на пораженье.А кроме того — на усталость.А также — на отраженье
лица в сероватой луже,в измытой водице ванной:все звуки становятся глуше,все краски темнеют и вянут.
Куриные вялые крыльямотаются за спиною,все роли мои — вторые! —являются передо мною.
Мелькают, а мне — не стыдно,а мне — все равно, все едино.И слышно, как волосы стынути застывают в седины.
Я выдохся. Я — как город,открывший врагу ворота.А был я — юный и гордыйсолдат своего народа.
Теперь я лежу на диване.Теперь я хожу на вдуванья.А мне — заданья давали.Потом — ордена давали.
Все, как ладонью, прикрытосплошной головною болью —разбито мое корыто.Сижу у него сам с собою.
Так вот она, серединажизни. Возраст успеха.А мне — все равно. Все едино.А мне — наплевать. Не к спеху.
Забыл, как спускаться с лестниц.Не открываю ставен.Как в комнате,я в болезникровать и стол поставил.
И ходят в квартиру нашудамы второго разряда,и сочиняю кашуиз пшенного концентрата.
И я не читаю газеты,а книги — до середины.Но мне наплевать на это.Мне все равно. Все едино.
Говорит Фома
