Зван посмотрел на меня. Он мне что, завидует?
— Я тебе не завидую, — сказал он, — но я видел своих родителей последний раз в четыре года, а то, что видел в четыре года, потом забываешь.
Шагая следом за Званом, я думал о том, что сегодня не просто среда; мне казалось, что это может быть любой день недели, совершенно безразлично какой, хоть четверг, хоть пятница — один черт, это был просто-напросто день наш со Званом.
Что же такое случилось с его папой и мамой?
Я не задавал никаких вопросов; он шел впереди меня, время от времени что-нибудь мне показывал и смеялся. Вокруг было столько смешного! Можно было бы посмеяться над кошкой, которая сидела в детской коляске, одетая в свитер, и над собачкой, которую отовсюду гнали, когда она хотела поднять ножку. Но смеяться не хотелось, я совсем не смеялся.
По Вейзелхрахт мы шли рядом молча. Зван после долгой прогулки имел довольно несчастный вид, надо было его развеселить.
На углу Фокке Симонсстрат мы остановились.
Я не люблю эту улицу — на ней большие мальчишки со скуки иногда швыряются камнями. Но на нее выходит отличный узкий переулочек — по нему можно выйти на канал Лейнбан и там вздохнуть с облегчением.
— Знаешь этот кривой переулок? — спросил я.
— Нет, — сказал Зван, — я не знаю этого кривого переулка.
— Это страшшшный переулок, это жу-у-уткий переулок, умрешь со страху, — сказал я. — Идем, пробежим по нему бегом.
— Какая в этом радость? — проворчал Зван. — На кой черт мне этот жуткий переулок, у меня и так хватает забот.
Мы свернули в переулок.
— Это даже не переулок, — сказал Зван, — это щель между домами.
Он положил руку мне на плечо — может быть, так ему было менее страшно.
— Не робей, Званчик, — сказал я, — ведь я с тобой!
Переулок делает несколько поворотов. Завернув за первый из них, я понял, что приходить сюда вообще-то не стоило. Перед нами стоял, прислонившись широкой спиной к грязной кирпичной стене, Олли Вилдеман.
Я резко остановился, Зван наткнулся на меня.
Олли Вилдеман кидал старый теннисный мяч в глухую стену, потом ловил его с безразличным видом одной рукой и бросал снова. Рядом с ним стоял незнакомый мальчишка, на голову выше Олли Вилдемана, который и сам был не маленький. Мальчишка тоже кидал о стену мячик. Казалось, они нас не видят. Но я-то все понял.
— Так, — сказал я Звану, — валим отсюда.
Незнакомый мальчишка уронил мячик, Олли Вилдеман поддал его ногой, и мяч медленно подкатился к нашим ногам. Зван наклонился и хотел бросить мяч обратно.
— Не трожь своими еврейскими лапами, — пробурчал Олли Вилдеман, не удостоив нас взглядом.
Но Зван уже подтолкнул мяч.
Олли Вилдеман медленно поднял его.
— Иди сюда, Томми, — сказал он, — давай-ка вылижи мячик дочиста!
Я привык, что он задирает меня в школе, но это было что-то другое.
— И не подумаю, — прохрипел я.
Незнакомый мальчишка расхохотался.
— Тебе уже двенадцать лет, Олли, — сказал я, — что за детские глупости.
Это я сказал зря.
Олли не любил, когда ему напоминали о том, что ему двенадцать лет, а он учится в четвертом классе. Он посмотрел на меня злющими глазами. Другой мальчишка достал из штанов свою пипу, грязной правой рукой потряс ее, чтобы не замерзла на холоде, и пописал на глухую стену — получилась шикарная струя; в соревновании, кто дальше пописает, он бы наверняка выиграл.
— А ну покажи свою пиписку, — сказал он Звану.
— Бежим, Томас, — сказал Зван, — быстро.
Я побежал за Званом и споткнулся. Зван поднял меня. Мы бежали со всех ног, я чувствовал спиной, что Олли Вилдеман со вторым мальчишкой бегут по пятам.
По улице Фокке Симонсстрат шел точильщик, с трудом толкавший свою тележку. Мы подбежали к нему, а Олли Вилдеман кричал нам вслед:
— Чтоб ты сдох, еврей паршивый!
— Вам помочь? — спросил Зван у точильщика.
— Молодцы, ребята! — сказал точильщик. — Молодцы!
Мы толкали его тележку, а точильщик шел за нами и, насвистывая, спокойно сворачивал самокрутку.
Я толкал тележку, глотая слезы.
— Ты чего? — сказал Зван. — Все в порядке, город есть город, а хулиганы есть хулиганы.
— Я часто реву, — сказал я, — не обращай внимания. Они ушли?
— Я их не вижу, — сказал Зван, — но боюсь, что они никуда не ушли.
Ночные приключения
Мы со Званом сидели в кровати. Спины опирались на мягкие подушки, у ног были грелки, ладони лежали на одеяле. По моей просьбе горел ночник.
— Оттого, что тепло ногам, не мерзнут руки, — сказал я, — странно, да?
— Потрогай ногу рукой, — сказал Зван.
Я взялся рукой за ногу. Рука не почувствовала тепла, нога не почувствовала холода.
— У меня руки и ноги одной температуры, — сказал я.
Зван откинул одеяло и подтянул одну ногу.
— Это потому, что нога твоя собственная. Вот потрогай мою ногу — почувствуешь.
Я взял его за ногу.
— Ого, — сказал я, — какая теплая!
— А у тебя рука холоднющая, — засмеялся Зван.
Мы снова накрылись одеялом.
— Я никогда не был дома у Олли Вилдемана, — сказал я. — Я никогда не ел у него горохового супа.
— Знаю, — сказал Зван и толкнул меня локтем.
Зван — еврей, подумал я, как и старик Мостерд.
Во время войны Мостерд носил на пальто желтую звезду. Тетя Фи объяснила, что во время войны фрицы отправили всех евреев в Польшу и заставляли работать там в лагерях. Зван — тоже еврей, и его мама с папой, наверное, до сих пор в лагере.
— Они работают в Польше? — спросил я.
— Кто? — не понял он.
— Твои папа с мамой.
— Нет, — сказал Зван.
— Почему же они не возвращаются?
— Они погибли.
— Погибли? От чего? Их убили фрицы?
— Ладно тебе, — сказал Зван, — перестань.
— Но почему?
— Что почему?
— Почему их убили?
— Их убили, потому что у них было больше половины еврейской крови, из их бабушек и дедушек больше половины были евреями.
Я прекратил расспрашивать. Зван знал все, я не знал ничего — приходилось с этим смириться.
— Родители моего папы умерли уже давно, — заговорил я вновь. — А мамины родители живут в Меппеле, в ужасно маленькой квартирке. Однажды я провел у них целый день. Они вообще ничего не говорят, только чего-то там возятся в этой своей квартирке в Меппеле. А что значит «еврей»? Авраам, и царь Давид, и Ионафан, и Моисей — они все были евреями, да ведь?
— Откуда ты знаешь эти имена?
— Я ходил в воскресную школу, — сказал я с гордостью. — Там рассказывают интересные истории.
— Из Ветхого Завета, конечно, — сказал Зван. — Там от первой страницы до последней говорится о древнем народе.
— Началось все с Адама и Евы, да?
— Да-да.
— Адам и Ева были евреями?
Зван засмеялся.
— Почему ты смеешься?
— Никогда об этом не думал, — сказал он.
— Если Адам и Ева были евреями, значит, мы все евреи?
— Нет, — сказал Зван, — в какой-то момент вышел сбой.
— Ты не хочешь разговаривать?
— Да ладно тебе.
— А фрицы что, злились на евреев?
— Глупо звучит.
— Они воевали друг с другом — фрицы и евреи?
Зван вздохнул.
— Нет, — сказал он, — они не воевали друг с другом. В лагерях у немцев были винтовки и прочее, а у евреев — самое большее старые зубные щетки. Их просто уничтожали. Их уничтожали, когда с них уже нечего было взять.
— Откуда ты все это знаешь?
— В Девентере мне ничего не рассказывали, потому что боялись — ведь еще шла война, дядя Пит и тетя Соня сами многого не знали. Больше всего мне рассказала Бет. Когда я после войны пошел с ней в Девентере гулять, она сказала: как странно ты идешь. Да, Томас, ходить по длинным улицам тоже надо учиться, просто так взять и пойти не получится. Бет сказала: ты разучился ходить, а чему ты научился? Читать и писать, да? Я ответил Бет: читать я умел уже в пять лет. А почерк у меня такой же хороший, как у дяди Пита.
— Ты такой умный, Зван.
— Да ну прямо, умный! Книги, книги и книги — что мне оставалось. В какой-то момент я вообще перестал выходить на улицу. Читал до умопомрачения. По вечерам за столом дядя Пит спрашивал: что ты сегодня прочитал? И я ему рассказывал. После этого он занимался со мной арифметикой и историей или еще чем-нибудь.
— А ты читал книжку «Питье Белл»?
Зван помотал головой.
— Дядя Пит разрешал мне читать что угодно, — сказал он. — Я читал «Айвенго» — толстенная книга, не поднять. Там одна героиня — красавица-еврейка по имени Ребекка; как ни странно, мне в голову не пришло, что я точно такой же еврей. И еще я читал «Гекльберри Финна», эту книжку я понял только с четвертого раза, но больше всего она мне понравилась в первый раз, когда я еще ничего не понимал.
— А я вот «Фритса ван Дюрена» прочитал раз двадцать, — сказал я. — Теперь понимаю ее слишком хорошо; я так хорошо ее понимаю, что мне от нее уже никакой радости.
