быть – двоедушником я, по-вашему, родиться должен был?
Говорит это Вран – и насилу по сторонам не оглядывается: двоедушники – они как волки, понапрасну звать не стоит, а то ночью на зов придут. Только в отличие от волков, пощады от них не жди. В ведьмах всяких по две души обычно живёт, в колдунах да просто в людях нечистых – если ведьмы и колдуны с душами своими злыми в единое целое слились, то в людях обычных тёмная сторона по ночам просыпается, когда те в глубокий сон погружаются. И встанет у постели твоей она, разбудит тебя да спросит: что ты хотел-то от меня, милок?
Впрочем, здесь этим душам в очередь становиться придётся – есть уже у Врана одна поклонница.
– Должен, – отвечает женщина спокойно. – Душа человеческая в тебе есть, но на душу волчью – ни намёка.
– А в вас, значит, есть, – негромко говорит Вран.
– Есть, – говорит женщина.
– И в каждом из вас, значит, есть. И были.
– Именно так.
– Но как же тогда… – Вран с силой голову опускает, не обращая внимания на то, что палец женщины больно ему в низ челюсти впивается, словно вот-вот насквозь его проткнёт. Вран в глаза женщине хочет глядеть. – Как же тогда первые из вас лют… волками стали? Как же первым из вас волки силу эту дали? Неужто хотите сказать мне, что души чужие волк в вас подселил? Душа – она же не семя, нельзя её в человека посадить и ждать, пока ростком сквозь землю пробьётся. Она либо есть, либо нет её. Правильно вы сказали – со вторыми душами рождаются. Рождаются. Но разве могло племя целое со второй душой, да ещё и волчьей, уродиться? Удивительное это совпадение.
– Ты кого в незнании истории нашей упрекнуть решил? – щерится парень голубоглазый мгновенно. – Главу рода нашего? Вышвырни его, Лесьяра, вышвырни за границу да пояс Баи отбери, надоело уже бредни его слушать!
– Я никого ни в чём не упрекаю, – говорит Вран. – Я просто уточняю то, что непонятно мне. Мало что о вас в нашей деревне известно, а я разобраться хочу. Разве за такое выгоняют? И не ты мне пояс дал, чтобы забирать его приказывать.
Режет ему уши эта «глава рода нашего» – мысль одна странная на ум приходит, и уже по-другому он на женщину смотрит.
А она смотрит на него – и меняется что-то в лице её. Кажется Врану на миг, что одобрение на нём мелькает неуловимое – но тут же к обычной непроницаемости возвращается.
– Ты задал хороший вопрос, – говорит Лесьяра. – Только слышал ты звон, да не знаешь, где он. Не такая уж редкость душа вторая, как ты думаешь. Если в твою деревню Мору пустить да проверить всех её попросить, много нового ты для себя откроешь. Ничего плохого в двоедушниках нет – кроме того, что застрять они здесь второй душой своей могут, если при жизни ей применения не найдут. Был бы таким ты – без разговоров бы тебя взяла, лучше при жизни помочь, чем после смерти с твоим горем разбираться. Но нет у тебя горя и не будет – поэтому и помощи у нас не ищи.
Начинает у Врана голова кругом идти от разговоров этих. По деревне походи – сотню лишних душ найди, а нечистками, оказывается, не те становятся, кто не своей смертью умер да в месте неподходящем, а просто те, кто душе своей второй угодить не смог. Дивные байки эта Лесьяра ему рассказывает – даже от самых пьяных менял из соседних деревень, мёда по горло напившихся, Вран такого не слыхал.
– А может, единственная душа моя – волчья, – говорит он упрямо.
Впервые Бая на него взгляд скашивает – и тут же на другую девушку его переводит, звонко фыркнувшую вдруг.
– Ну это уже совсем сновиденья лихорадочные пошли, – заявляет девушка, и парень с кривой усмешкой кивает – довольная эта усмешка, говорит как бы Врану: вот ты сам себя и похоронил. – Может, и хвост у тебя есть волчий невидимый?
– Не хвостами, думаю, души меряют, – говорит Вран, взгляд Баи поймать снова пытаясь: посмотри же на меня, посмотри, хоть глазами поддержи. Пожалуйста. – Может… может, ошиблась ваша… Мора, так ли сильно она в тонкостях душ разбирается? Углядела у меня одну, поняла, что человек я, и дальше смотреть не стала, но вот я, перед вами стою, человеком никак себя не вижу. Душа моя человеком себя не видит. Сказали вы, что после смерти маются вечно те, кто к душе своей прислушиваться не стал, кто раскрыться ей не помог, так как же, получается, ошибаться я могу, если тянет меня в лес, тянет к вам, тянет сюда неотвратно? Если человеком я был, с людьми кров и пищу делил, да только сбежать мне куда подальше из-под крова этого хотелось, а кусок в их обществе в горло не лез?
Смотрит Бая на него вновь где-то на середине речи его – да так глаз и не сводит. И видит Вран: хотя бы она одна ему верит. Хотя бы ей одной его слова в сердце отдаются, а не свистом бредовым сквозь уши пролетают. Хотя бы она одна понимает, что донести он им всем хочет, – а это уже что-то.
– Никак волком истинным себя назвать пытаешься? – спрашивает Лесьяра, и нехотя Вран взгляд на неё переводит. – В деревне историю услышал такую или на ходу её сейчас выдумал?
– Ничего подобного я не слышал, хозяйка, – отвечает Вран твёрдо. – И выдумывать мне нечего – как есть говорю. Как чувствую. Вы сами сказали – лучше при жизни помочь, чем после смерти с горем моим разбираться. Если горевать я сейчас буду до самой смерти, почему же думаете, что в посмертье вдруг покой обрету? Не будет у меня леса вечного, не пронесусь я с птицами через вихрь водный в Ирий, не уползу я, к змеям присоединившись, туда же меж корней деревьев – в этом лесу застряну, упырём стану неупокоенным, без конца буду путь к жизни своей волчьей искать, да только не дано уж будет упырю в волка превратиться. Сжальтесь надо мной, хозяйка. Сами в душу мою загляните, в глаза мои посмотрите – вру ли я вам сейчас? На ходу ли придумываю? Многие ли готовы дом свой бросить, жизнь уютную, привычную, чтобы за мечтой своей в неизвестность шагнуть?
Опять прищуривается Лесьяра, опять девушка вторая фыркает, а парень рот свой ядовитый открывает, чтобы в который раз Врана поддеть, опять ничего не
