случае когда верить можно было, некоторые умники записывали на господ огромные суммы. К чему вести торг от себя, когда можно от другого? Если барин даже не представлял какие именно капиталы участвуют от его имени (как и обстояло дело в славной древней семье Пушкиных, Сергей Александрович ставил подпись не то что не глядя, а предоставляя право самим вписывать нужные цифры), то доход доставался крепостному, а убытки, если все окажется дурно — барину. Самые хитрые брали в оборот и своих соседей, выставляя не одну крупную сумму, а словно складчину. Много было нюансов и тонкостей, суть при том оставалась застывшей в вечности. Доход — себе, потери — кому-то ещё. Говоря Пушкину, что «деньги — твои, барин», Степан почти не лукавил. Практически всё было записано на Сергея Львовича. Тот бы весьма удивился, узнай что миллионер. Но физически все деньги находились в руках Степана, и в случае чего могли исчезнуть, не найтись. В свете новых обстоятельств требовалось свести бухгалтерию к единому знаменателю, а главное — культурно вывести средства из формального владения ими Александром. Нельзя сказать, что у нового-старого управляющего не имелось своего, было, из накопленных и утаенных прибылей за три поколения, но и здесь он видел небольшие затруднения. Благородный Пушкин выписал вольную по всем правилам, но даже не подумал добавить важные строки «со всем нажитым капиталом и имуществом». Степан задумывал убить двух зайцев через выигрыш царского пари. Только вот как бы поставить на кон «хозяйское», а получить уже «свое»? Он всё больше склонялся к методу выбивания клина клином, то есть прямому объяснению своих затруднений Александру Сергеевичу, когда вбежавший без стука слуга, из приставленных к дому Пушкиных, принёс ошеломляющее известие о нападении на барина.
* * *
— Ох, брат, отпусти. Видать смертушка моя пришла, — страдал Нащокин в руках лакеев, когда его вносили обратно в дом, — то все от жадности моей непотребной. Ну что мне стоило сказать пятьдесят тысяч, а?
— Молчи, тебе отлежаться надо. — Пушкин огромным волевым усилием сдерживал рвущийся наружу хохот, делая скорбное лицо, чтобы не обидеть товарища. Нащокин пострадал самым нелепым образом.
Пообещав Пушкину всячески удерживать его от соблазна поставить на карту-другую, Павел Воинович потащил друга в игорный дом. Александр едва успел чиркнуть пару слов супруге, чтобы ждала его возвращения для важного разговора.
— Играть буду я, а не ты, — объяснил Нащокин свой замысел, — таким образом тебе ничего не грозит. Кстати, давай сюда деньги.
Им удалось произвести фурор как своим появлением (Нащокина знали, помнили и любили больше Пушкина), так и манерой игры. Павел поставил тысячу на тройку и выиграл. Затем он поставил пять тысяч на семёрку и выиграл вновь.
— Что дальше — туз? — Спросил чей-то голос.
— А вы умеете читать! — подтвердил Нащокин, делая ставку уже в десять тысяч. И опять ему улыбнулась удача.
Вызов был принят, от стола отошли все кроме самых обеспеченных игроков. Вскоре Павел обнаружил, что проиграл свой выигрыш и ещё пятьдесят тысяч сверху. Тогда он, чувствуя неудобство перед Пушкиным, объявил, что ставит сто тысяч. Противники посовещались и согласились.
— Мы имели честь покрыть вашу двойку! — спустя минуту окатил его холодный вердикт. Нащокин протрезвел. Объявление, что он ставит свою жизнь против ста тысяч, повергло присутствующих в шок, впрочем, не особенно сильный. За игорными столами случалось всякое.
— Зачем нам ваша жизнь? — спросил князь Г.
— Затем, ваше сиятельство, что это беспроигрышный ход, — честно сказал ему Павел, — ведь отказ можно расценивать как смертельное оскорбление.
Он взял банк на шестерке пик.
— Позвольте, господа, отпраздновать салютом моё новое рождение и викторию! — Нащокин вышел на середину зала, хладнокровно достал пистолет и выстрелил в потолок. На этом спектакль должен был закончиться, но пуля перебила что-то в висящей люстре, от неё отломился кусок, упавший точно стрелку на голову. Нащокин рухнул, обливаясь кровью.
На его счастье, так почему-то устроено, что среди игроков непременно найдутся и врач и священник. Павла осмотрели, увидели что череп не пробит, обломок только стесал кожу и оглушил пострадавшего. Перевязав голову платком, его привели в сознание с помощью нюхательной соли.
— Прости, брат, прости. — то были первые слова Нащокина обращенные к Пушкину.
— Ничего. Бывает. Отлежишься у меня.
— Бывает, — согласился Нащокин, — всякое бывает. Но чтобы вечер завершился едва только успев начаться — никуда не годится!
Глава 10
Степан. POV. Предчувствие
Кадровый голод первым делом лишает вас самого ценного в жизни — времени. Затем уже всего остального. Не оставалось ничего иного как признаться себе в серьёзной недооценке правителей всех эпох. Также предпринимателей, купцов, промышленников, и, страшно сказать, военных. Как они справлялись?
В прошлой жизни мне доводилось несколько раз управлять коллективом, всё это оказалось «не тем». Одно дело быть встроенным в отлаженную более-менее систему в качестве винтика, тогда легко вообразить в себе таланты управленца, но вот создавать что-то сверх этого — другое дело.
Нельзя долго управлять методом принятия решений «на коленке», это я знал, но вляпался именно в такую ситуацию. Слишком многое требовало себе внимания. Пушкинское имение — самое простое из всего, поскольку там все как раз шло устроенным чередом, и то отнимало день за седмицу. Петербург сжирал остальное. Развивающийся бизнес, говоря языком приближающейся эпохи, требует неустанного и неусыпного внимания. В режиме двадцать четыре на семь. Пока что я мог только изображать, будто всё под контролем, но ощущение бардака скрывать от себя самого смысла не было.
Слишком много мелких решений приходилось принимать самому. Любое из них — потраченное время. Нет, я не жаловался, даже посмеивался над приходящим сравнением со студенчесткими сессиями. Так раздражающие ранее воскресные дни, в которые по определению невозможно было сделать хоть что-то, стали восприниматься за передышку. Стояние на церковных службах, мучительное ранее — за прекрасную возможность разгрузить голову. Не посещать церковь нельзя, прямой путь в списки неблагонадежных. Дураком в ней выглядеть — тоже не рекомендуется. Ещё в Кистенёвке ловил на себе прозвище «колдун», усмехался по глупости. Мыслил — уважают, побаиваются, пока не сообразил, что скорее прицеливаются.
Пропасть между народом и образованной верхушкой господ здесь непреодолима. Самый близкий и самый неприятный пример — как между индейцами северной Америки и колонистами, пусть и прошедшими гораздо более долгий совместный путь, но что-то эдакое присутствует. Разрыв в образе мышления. А люди мне нужны такие, чтобы «крестьянского» в них было поменьше, городского — побольше. Где их взять? Необходимы школы. Отличная идея, если учесть, что и львиная доля дворян необразованные люди. Только-только начали задумываться о
