крышку не было видно, что творится внутри, оттуда, будто неспешный морской прибой, просачивался странный запах чего-то пригорелого, доносилась глухая возня, шуршание лапок, треск сталкивающихся рогов. Все это давало полную картину происходящего в коробке. Сейчас у него были такие же ощущения.
Кодзи вдруг охватило желание вонзить перочинный нож в крышку коробки и прорезать в ней дыру. Он сделал еще один шаг вперед и сказал:
– Кими-сан в деревне хорошо известна. В разных смыслах. Вы знаете, наверное?
– Знаю, – ответил Тэйдзиро.
Его тон – мягкий, без малейшего раздражения – смутил Кодзи.
Коротко стриженной седой голове Тэйдзиро были нипочем даже прямые солнечные лучи. Он выглядел совершенно неуместно, сидя здесь, в легкой тени нежных листьев мимозы, и своим видом обманывал ожидания Кодзи, втайне надеявшегося, что старик невосприимчив к страданиям. На его изрезанном глубокими морщинами, побитом солнцем лице прежде не было и тени горести или печали, теперь же в нем сквозила откровенная до неприличия мука. Из-за того что это состояние было у всех на виду, окружающие не воспринимали его как признак страдания. Так люди не обращают особого внимания на ватерлинию на корпусе корабля, видят в ней лишь декоративную полоску, пока судно не окажется в опасности.
Тэйдзиро взглянул на Кодзи, присевшего рядом на корточки: тот прутиком чертил на сухой земле треугольники и квадраты, а потом, когда большие муравьи тревожно засуетились и забегали, небрежно раздавил их кончиком прутика. Перед ним растеклось маленькое влажное пятно. Муравьи застыли на потрескавшейся от палящего солнца земле, и возникло ощущение, что мир переживает тонкую, незаметную для него самого трансформацию.
Большой, потемневшей от загара рукой Тэйдзиро легонько стукнул Кодзи по плечу. Кодзи обернулся и по его лицу понял, что старик хочет что-то сказать, – слова готовы были сорваться у него с языка, как спелые фрукты, падающие на землю с дерева. Наконец Тэйдзиро произнес быстро, с кроткой улыбкой:
– Знаешь, почему Кими меня ненавидит? Потому что я ее изнасиловал. Через некоторое время после того, как умерла ее мать. А потом она ушла из дома и уехала в Хамамацу.
Кодзи с ужасом уставился на Тэйдзиро. Он был совершенно не готов к этому неожиданному признанию.
Тэйдзиро медленно протянул левую руку к заднему карману шорт. Помимо бесчисленных морщин и вздувшихся вен, его желтовато-коричневые руки покрывало множество старых мелких порезов и царапин от шипов роз, острых листьев, побегов бамбука, кактусов и тому подобного. Следы эти потускнели из-за земли и удобрений, которыми были испачканы руки. Испещренная боевыми отметинами рука старика вытащила из кармана похожий на амулет предмет, аккуратно завернутый в бумагу для каллиграфии. Тэйдзиро развернул его под пробивавшимися сквозь листву лучами солнца. Бумага в его огрубелых пальцах громко и сухо зашуршала. Тэйдзиро извлек из обертки фотографию, наклеенную на толстый картон, и показал Кодзи.
В солнечном свете Кодзи не сразу разобрал, что на ней изображено. Белый фон заполнял всю середину снимка, сверкая на солнце, будто кучевое облако. Кодзи наклонил фото, чтобы оно не бликовало, и увидел девушку в матроске и юношу в студенческой форме, совершающих половой акт. Ниже пояса они были обнажены.
У Кодзи закололо в груди – лицо лежащей на спине девушки напоминало Кими. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это не она – похожи были только брови.
Тэйдзиро посмотрел на фото все с той же смущенной и кроткой улыбкой, обнажив удивительно крепкие для его возраста зубы. Однако лицо его показалось Кодзи грубым и бесстыжим.
– Что скажешь? – спросил Тэйдзиро. – Немного похожа, правда? Я ее раздобыл, когда ездил в Токио.
* * *
Позже, ненадолго встретившись с Кими, чтобы попрощаться, Кодзи не мог избавиться от мрачной тени, которую оставили в его душе непрошеные откровения Тэйдзиро.
Это была самая настоящая исповедь, которую Кодзи пришлось выслушать. Он не понимал, с какой целью Тэйдзиро рассказал ему все это. Возможно, и не было никакой цели. Страдание, которое так долго носил в себе старый рыбак, по всей вероятности, выродилось, подобно тому как рисовое вино постепенно превращается в уксус, и оставило вместо себя неприятную усмешку. Чувство вины испарилось, как капли росы. Тэйдзиро намеревался прожить остаток дней в неясном, туманном мороке, и это страшило Кодзи. Раздор, враждебность, неумение и нежелание прощать – эти чувства смешивались с похотью, безразличием и сладостными воспоминаниями Тэйдзиро. Его жизнь, как и лицо, застыла, очерствела. Под этой его усмешкой каждый превращался в уксус. И Кодзи, и Юко, и даже Иппэй.
* * *
Кими зашла попрощаться с пустыми руками – свои вещи она оставила в «Бирюзовой волне». До отплытия катера оставалось всего сорок минут, поэтому она, едва переступив порог, начала нервничать, как бы не опоздать. На ее светло-зеленом платье проступили пятна пота, она жадно пила воду из крана у входа в теплицу.
В это время Юко вместе с молоденькой приходящей служанкой готовила обед. Вопреки всем стараниям Юко, служанка все не могла научиться готовить на газу. С тех пор как Юко перебралась в эти места, она сменила пять помощниц, и у нее возникло подозрение, что все они, точно сговорившись, придерживались зловредной тактики саботировать работу. От них исходила недоброжелательность, которую приносил со стороны деревни южный ветер, но при этом они всегда вежливо и непринужденно приветствовали хозяйку.
Кими подошла к кухонной двери, которая упиралась в заросшую папоротником каменную стену, и громко произнесла:
– Здравствуйте! Как вкусно у вас пахнет.
– О-о, Кими! Я слышала, ты сегодня уезжаешь. Пообедаешь с нами?
– Спасибо. Я тогда на катер не успею.
Юко предполагала, что муж, который никогда не страдал предубеждениями, устроил бы все именно так, и решила, что надо обедать вместе с Тэйдзиро. Однако тот вскоре отказался от этой привилегии, и с тех пор Юко с Иппэем сидели за обеденным столом вдвоем. С приездом Кодзи Тэйдзиро стал еще тверже соблюдать правила поведения, соответствующие его статусу, и в результате Кодзи теперь ел за одним столом с хозяевами. Хоть Кодзи и получал за работу в оранжерее скромное жалованье, к нему относились в доме, как к гостю, и угощали, как гостя. Сядь Кими за стол вместе со всеми, получилось бы неловко. Она это понимала и отклонила приглашение Юко.
Кушанья, которые готовила Юко, с самого начала пришлись не по вкусу жителям деревни. Она изо всех сил добивалась сходства с французской кухней и использовала для этого масло и молоко. Можно было подумать, что она очень тщательно подходит к готовке, но время от времени становилась небрежна, и у нее ничего толком не
