«Статуи из камня некрасивы, — сказал он. — Это пережиток варварства». Он нашел новый, очень красивый материал. И даже самый бездарный скульптор сможет создавать из этого материала шедевры.
Новый материал оказался пластмассой, которую можно было обрабатывать резцом, чеканить. Золотистый пластик удачно сочетал качества мрамора и бронзы. Скульптор продемонстрировал несколько статуэток; материал был действительно интересным.
Разумеется, ни о каком перевороте в искусстве не могло быть и речи. Но пластик мог оказаться полезным для многих скульптурных и декоративных работ.
Ланской внимательно слушал скульптора. Тессем задал несколько вопросов о технологии получения пластика. К столу, за которым они сидели, подошли и другие инженеры Станции. Скульптор по-своему истолковал это внимание. Вежливость постепенно превратилась в напыщенность. Комплименты собеседникам сменились комплиментами самому себе.
Ланской смотрел на скульптора и думал, что люди еще далеко не избавились от болезней прошлого: заносчивости, высокомерия, тщеславия. Наконец от самой обыкновенной глупости.
— Знаете, — сказал он, — я тоже изобрел новый материал.
— О! Какой же? — насторожился гость. — Каков его состав?
Подумав, Ланской ответил:
— Состав простой. Два тэ.
Скульптор растерянно поглаживал пиратские усы.
— Два тэ, — повторил Ланской. — Сейчас я вам покажу.
Он попросил принести камень — любой камень — и оставшиеся в его комнате инструменты старика. Скульптор молчал, еще не догадываясь, что происходит. Принесли камень и инструменты. Камень оказался светло-серым известняком, мокрым от растаявшего снега.
Обычно Ланской долго обдумывал замысел каждой работы, тщательно отбирал натурщиков, старался заранее в мельчайших деталях представить себе готовую вещь. На этот раз получилось иначе. Его подхватил неудержимый порыв, и он забыл обо всем: и о скульпторе с пиратскими усами, и о том, что он не у себя в мастерской, и о том, что камень в общем плох, даже совсем плох.
Жизнь скульптора измеряется десятилетиями, его работа, если сосчитать непосредственно затраченное на нее время, — годами. Но таких вот порывов вдохновения бывает совсем немного. Все вместе они составляют лишь несколько недель или дней, иногда даже несколько часов.
Ланской работал с лихорадочной быстротой. Это был каскад неожиданных находок, внезапных прозрений, изумительных открытий. Мысль обгоняла руки, и Ланской, несмотря на стремительный темп работы, ясно видел, куда он идет. В этот час, звездный час искусства, он был смел и дерзок. Он без колебаний делал то, на что в другое время решился бы не сразу.
В камне возникала поднятая вверх голова человека. Лицо его почти ничем не напоминало лицо Шевцова, разве только умным и спокойным взглядом и некоторой угловатостью, резкостью черт. Возможно, было в этом лице что-то от бесшабашной отваги Гейлорда и от мужественной красоты Тессема.
А главное — была устремленность вперед и только вперед вопреки всему. «Ты сможешь изменять судьбы планет, — шептал Ланской. — Сможешь, сможешь… Я вижу тебя таким». Теперь в облике одного человека перед ним раскрывалась беспредельная сила человечества.
Ланской не прорабатывал деталей. То, что он делал, походило на очень беглый эскиз, на этюд чего-то большого и значительного. И когда, безмерно уставший, он отошел от камня, он понял, что самая главная находка — это путь, по которому надо идти. И еще он подумал, что камень чересчур плох, трещиноватый…
Скульптор с пиратскими усами исчез. В зале остался лишь Гейлорд, сидевший у электрического камина. Ланской подошел к инженеру. Гейлорд встал, спросил:
— Что значит «два тэ»?
Ланской устало усмехнулся:
— А… два тэ… труд и творчество.
Гейлорд покачал головой.
— Черт возьми, вы просчитались! Надо «три тэ». Труд, творчество, талант.
Позже Ланской записал в дневнике: «Меня удивило, почему Шевцов, инженер и астронавт, любит поэзию. Больше того, он живет поэтично. В его восприятии мира и вещей есть поэзия. Я сказал: «Поэзия — сестра астрономии», - и успокоился. А ведь это только общая фраза, видимость мысли. Сегодня я понял, что настоящая поэзия и большая наука — просто одно и то же. В познании есть поэзия, в поэзии есть познание. Ученому и поэту в одинаковой степени нужно воображение. Ученый и поэт думают об одном и том же — о законах жизни.
Титаны эпохи Возрождения умели сочетать искусство и науку. Леонардо да Винчи был великим ученым — не менее великим, чем живописец Леонардо. Микеланджело — творец бессмертных статуй и фресок — еще и военный инженер. В те времена искусство нуждалось в науке, чтобы познать природу. В наш век науке нужно искусство, чтобы глубже почувствовать преобразуемую природу. Наука без искусства подобна высокому зданию без окон. В таком здании можно жить: оно защищает от непогоды. Но только через окна мы можем увидеть красоту окружающего мира. Только через окна проникают светлые и теплые лучи…
Маркс и Энгельс писали стихи — в этом есть своя закономерность. Я помню песню, сложенную Марксом:
Я устремился в путь, порвав оковы.— Куда ты?— Мир хочу найти я новый.— Да разве мало красоты окрест?Внизу шум волн, вверху сверканье звезд!— Мой путь, глупец, не прочь из мирозданья;Эфира звон и диких скал молчаньеЮдоли нам покинуть не дают;Привет земли нас вяжет сотней пут.Нет, должен из души моей поднятьсяВзыскуемый мной мир и с ней обняться, —Чтоб океан его во мне кружил,Чтоб свод его моим дыханьем жил… [1]
Да, может быть, поэтому «Манифест Коммунистической партии» пронизан высокой поэзией. Только поэты могли найти такое вдохновенное начало: «Призрак бродит по Европе…» Я прочитал немало книг о будущем. В этих книгах предсказано множество технических новшеств — вплоть до электродушей. Но люди, в сущности, ничем не отличаются от наших современников. Быть может, писателей интересует только техника? Но я скульптор. Я не могу изваять скульптурную группу, состоящую из пяти новых машин, и сказать: «Смотрите, это будущее». Мне нужен человек. И одна новая черта в его характере мне несоизмеримо важнее нагромождения электромобилей и электродушей.
Я помню роман, в котором люди будущего отличаются прежде всего тем, что их речь насыщена научными и техническими терминами. Думаю, что будет иначе. Речь людей обогатится поэзией. Поэзией в самом широком смысле слова. Конечно, в будущем люди смогут глубже и яснее понимать суть происходящих явлений. Наука удвоит и утроит силу научного зрения людей. Но искусство удесятерит силу поэтического восприятия явлений.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
