Читаем без скачивания Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

Сипахсилар для персидского шаха

Баку. Погрузка на пароход до Энзели. Сильное душевное волнение, ибо я впервые стал главой военно-дипломатической миссии, представляющей особу государя императора и способной изменить историю, если выгорит с моим планом. Погода под стать моим чувствам — баркасы взлетали чуть ли не до борта, на них с помощью подъемных машин грузили лошадей, наши вещи и даже коляску. Крайне утомительное мероприятие, скрашенное громким «ура!» и звуками народного гимна, которым меня проводила воинская команда с другого парохода. Приятно, черт побери! Совсем не так я отправился громить австрияков в Боснии. Ну и противник у меня посерьезнее — владычица морей, мать ее ети!

В Энзели нас разместили в пустующем шахском дворце посреди огромного фруктового сада.

Тут я и встретился с нашим посланником Зиновьевым, и смог оценить неоднозначность этой фигуры. Безусловно, он работяга и знаток Азии, но в каждой черточке его невысокой сухощавой фигуры, в каждой морщинке лица с впалыми щеками проглядывали злопамятность и стремление властвовать. Мне открылось, что не бабская склока между женами посланника и несчастного Домонтовича послужила виной их охлаждения, последующих интриг и смещения полковника. Все куда хуже: этот шпак считал себя умнее всех. Ох и наплачусь я с ним. Правда, он еще мой конвой не видел — как и сиятельный шахских двор или как он там называется.

А посмотреть была на что! Домонтович мне все по полочкам разложил: чины-титулы не в счет, главное произвести внешнее впечатление, а Дядя Вася по-своему припечатал: «понты дороже денег!» Да, слово «понты» потребовало разъяснений, но когда я понял…

Меня сопровождал конвой, расфуфыренный так, что слепило глаза — выбил из казны два десятка туркменских шашек в золотых ножнах*, этого добра еще из Хивинского похода привезли сотни охапок, а дорогой сбруи в Геок-тепе взяли без счета. Под седлами драгоценные чепраки, а лошади, лошади… Аргамаки бесценные! Тут и слепой прозреет, завидев мою процессию. А шахский двор слюной подавится и задрожит от страха — по обычаю требовалось гостю поднести пишкеш, то бишь подарок, равный по стоимости, коий тебе гость поднес. И от меня, такого блистательного и богатого Ак-паши, будут ждать нечто невероятное, а значит, придется из кожи вон вывернутся и тряхнуть мошной, и в долги влезть или лучше на глаза не попадаться, чтобы не ввел в разорение гость дорогой. Вдруг слона подарит этот сотрясатель вселенной, сардар Ак-падишаха, чьим именем называют детей в Хорасане, на Кавказе, Босфоре и в далекой Боснии⁈

* * *

* Туркменские шашки в золотых ножнах — отличительный знак туркмен-йомутов в Хиве до ее завоевания русскими

А шах… зауважает, или я ничего не понимаю в азиатских делах.

По дороге в Тегеран Зиновьев мне пытался дуть в уши о сложности момента, о том, что в Лондоне вовсю бряцают оружием и собирают деньги на войну с Россией, разжигают уголь в топках броненосцев…

— Иван Алексеевич, голубчик, поясните мне, дураку, разве может военный корабль дострелить до Тегерана? Или до Герата? Или до Пенджаба? Про Кушку вообще молчу — столь дальнобойных снарядов, к счастью, еще не придумал человеческий гений.

Посланник заткнулся и внимательно на меня посмотрел. Умный, этого у него не отнять, сразу сообразил, что всю его тщательно сплетенную паутину, все плоды многолетней работы в ближайшее время отправят псу под хвост. Пенджаб — это уже Индия. Неужели, думал он, с этого Скобелева станется вторгнуться в жемчужину британской империи?

— Пришел поручик Ржевский и все испортил! Жги, Мишка, дальше, — веселился Дядя Вася.

По-моему, он был в восторге от происходящего. То ли молодость вспомнил, то ли еще какие ассоциации пришли на ум — Герат его явно возбуждал. Если бы я не знал, сколько ему лет, не в жизни не поверил бы, что он мог предложить такую авантюру. А я? Что я? Иной раз можно и не из-под лампы, или я не Скобелев!

Тегеран встретил нас земляной насыпью со рвом вокруг города и раскрытыми только днем воротами. Если жители столицы не успевали добраться дотемна домой, они, рискуя сломать себе шею, лезли через грязный вал. Внутри пряталась обычная для Востока картина — хаотичное нагромождение домов, множество базаров, женщины в белых чадрах, дервиши в остроконечных шапках и более-менее приличный европейский квартал с мощеными улицами и особняками в глубине садов. Над одним вилась стая грачей.

— Англичане, — пояснил Зиновьев. — Нам дальше, в старый город.

Русское посольство — вернее сказать, миссия, ибо посольства мы держали только в великих державах — пряталось за высоченными стенами. Свободного места в главном здании предостаточно, и мне без труда выделили комнаты с окнами на внутренний сад с оранжереей. Отдохнул с дороги, славно отобедал у посланника, выспался, а наутро отправился представляться шаху в сопровождении посольского драгомана Григоровича, араба по происхождению.

Насрэддин-шах считал себя личностью, тяготеющей к дарам цивилизации, оттого не потребовал явиться на прием в красных носках, разрешил в сапогах. Правда, этих самых даров он вкусил немного, а побывав в Петербурге и Москве, оставил после себя славу героя анекдотов — например, на одном из балов он на французском жаргоне выдал одной из дам: «Зачем здесь старая, безобразная, декольтированная?» Вид он имел, на мой взгляд, слегка придурковатый, а в понимании величия резко контрастировал с государем императором — царственная скромность не для шаха, алмазный сарпеч и обилие золота на мундире мне показались верхом безвкусицы, тем более что сам мундир на нем сидел как седло на корове.

На этом минусы закончились, началось приятное. Меня приняли как самого дорогого гостя, тут же вручили огромный персидский орден и сотню раз поблагодарили за избавление Хорасана от бича божьего по имени текинцы. Мой конвой шах обозвал «львом на цепи», вполне подобающий великому сардару Белого царя.

— Ваш визит — услада для моего сердца, — заявил Насрэддин. — Был бы счастлив и горд иметь у себя такого, как вы, сипахсалара.

Насколько я знал, сипахсаларом называли и главнокомандующего, и военного министра, недавно отправленного в ссылку с полной конфискацией, а «усладой сердца» шаха являлись, если верить слухам, кошмарные усатые бабищи, обитающие в его гареме, но о вкусах и нравах в чужой стране не спорят.

— Нам бы, ваше величество, пошептаться тет-а-тет.

Все-таки европейские турне шаха для потомка великого Кира не прошли бесследно, и он счел допустимым пригласить меня во внутренние покои. Нам подали холодный щербет и горячий чай. В комнату, застеленную коврами, скользнула одна из шахских