ночи проснулся и увидел глаза…
Это было выше моих сил! Вместо того чтобы вернуться к тете, я второпях собрался и поспел на первый пароход, отправлявшийся в Англию. На борту я почувствовал такое изнеможение, что тотчас забрался на койку и проспал едва ли не до самого прибытия. Передать вам не могу, до чего приятно пробуждаться после долгого сна и без страха смотреть в темноту…
Я провел за границей год, за ним последовал другой. Глаза ни разу не появились. Ради одного этого я готов был остаться хоть на необитаемом острове, не говоря уже о другой причине: за время путешествия я окончательно убедился, что попросту не могу жениться на Элис Ноуэлл. То, что я так долго шел к этому открытию, донельзя раздражало и лишало меня всякого желания с ней объясняться. Блаженство одним махом избавиться и от глаз, и от прочих неудобств придавало моей свободе особенную сладость, и чем дольше я ею наслаждался, тем больше входил во вкус.
Глаза, казалось, насквозь прожгли мое сознание, ибо я потом еще долго ломал голову над природой наваждения, страшась его возврата. Впрочем, постепенно страх утих, и остался лишь запечатленный в памяти образ. Но и он в конце концов поблек.
На второй год я обосновался в Риме, замыслив написать другую великую книгу – фундаментальный труд об этрусском наследии в итальянском искусстве. Во всяком случае, примерно с таким намерением я снял залитую солнцем квартиру на Piazza di Spagna и стал бродить по Форуму, где однажды утром ко мне подошел очаровательный юноша. Стоя в мягких лучах солнца, стройный и грациозный, как гиацинт, он вполне мог бы сойти за Антиноя с руин одного из алтарей. В действительности же он прибыл из Нью-Йорка с письмом – подумать только! – от Элис Ноуэлл. Письмо ее – первое со времени нашего расставания – содержало лаконичную просьбу посодействовать ее кузену Гилберту Нойзу. Дело в том, что бедный молодой человек «имел талант» и «мечтал писать», а так как родители настаивали на том, чтобы он с его каллиграфическим почерком пошел в бухгалтерию, вмешалась Элис и выпросила для него отсрочку на полгода, в течение которой он, живя на мизерное содержание за границей, должен был доказать, что способен зарабатывать пером. Откровенно говоря, условия «испытания» вызвали у меня недоумение: в них было не больше смысла, чем в средневековых ордалиях[16]. С другой стороны, я был тронут тем, что Элис послала кузена именно ко мне. Я хотел оказать ей какую-нибудь услугу, оправдать себя не столько в ее, сколько в собственных глазах; и вот предоставился как нельзя более подходящий случай.
Пожалуй, можно смело утверждать, что прирожденные гении не предстают перед вами на руинах Форума в весенних лучах, как низвергнутые боги. Так или иначе, бедняга Нойз прирожденным гением не был. Зато был красив и приятен в общении. Падал духом я лишь тогда, когда он заговаривал о литературе. Ох, как знакомы мне были все эти признаки – несоответствие того, что находило отклик «внутри него», с тем, что происходило снаружи! По сути, это и есть настоящая проверка. Его всегда – незамедлительно, неизбежно, с неумолимостью законов Ньютона – привлекало не то, что нужно. Я ради развлечения взялся заранее угадывать, в чем именно он ошибется, и со временем неплохо поднаторел в этой игре.
Хуже всего было то, что bêtise[17] Гилберта не бросалась в глаза. Дамы, посещавшие пикники, считали его интеллектуалом, да и на званых обедах он сходил за умного. Даже я, рассматривая его под микроскопом, то и дело ловил себя на мысли, что надеюсь обнаружить в нем некий скрытый талант, которым можно будет худо-бедно довольствоваться. В конце концов, разве не ради того я старался? Юноша был настолько очарователен, что я готов был на любые усилия, лишь бы увидеть тому подтверждение, и первые месяцы действительно верил, что у него еще оставался шанс…
До чего восхитительны были те месяцы! Нойз от меня не отходил, и чем больше времени мы проводили вместе, тем больше он мне нравился. В нем подкупала даже глупость – такая же прекрасная, как его ресницы. Со мной он был весел, счастлив и так увлечен, что поговорить с ним начистоту было все равно что перерезать горло невинному зверьку. Поначалу я гадал, кто внушил сей очаровательной головке, что в ней есть мозг. Потом я начал понимать, что это не более чем защитная реакция – бесхитростная уловка, чтобы сбежать от домашней опеки и конторской службы. Не то чтобы Гилберт, милый мальчик, не верил в себя – в нем не было ни капли лицемерия. Он не сомневался, что обязан следовать своему «призванию», тогда как привлекательность его положения была как раз в обратном: будь у него побольше денег, досуга и развлечений, он мог бы стать безобидным сибаритом. Увы! На деньги рассчитывать не приходилось, а с маячившей перед ним перспективой клерка он не мог позволить себе бросить затею с писательством. Творения из-под его пера выходили довольно плачевными, и теперь мне совершенно ясно, что я с самого начала это знал. Тем не менее, оправдывая себя тем, что нелепо лишать человека будущего после первой же неудачи, я не только не оглашал свой приговор, а, наоборот, подбадривал Нойза, сравнивая с растением, которому необходимо тепло, чтобы зацвести.
Я продолжал следовать этому принципу вплоть до того, что добился продления испытательного срока. Уехав из Рима, я взял его с собой, и мы провели изумительное лето, праздно шатаясь между Капри и Венецией. Я решил для себя: «Если в нем хоть что-то есть, оно проявится именно сейчас». Так и вышло. Никогда еще он не был настолько очарователен и настолько очарован сам. Бывали минуты, когда рожденная шелестом волн красота действительно проступала на его лице – но лишь для того, чтобы излиться потоком блеклых чернил…
Как бы то ни было, настало время перекрыть этот поток, и лишь я мог это сделать. Мы тогда воротились в Рим, и я предложил Нойзу остановиться у меня – не хотел обрекать его на одиночество в пансионе после того, как придется отказаться от литературных амбиций. Разумеется, в своих выводах я полагался не только на собственное суждение. Я рассылал его сочинения издателям и критикам, и те неизменно возвращали их без единой пометки. Помечать там было просто нечего.
Признаться, в день, когда я решил поговорить с Гилбертом начистоту, чувствовал я себя прескверно. Я убеждал себя, что разбить надежды
