— У нас нет записей о нём, — сказала она наконец, не поднимая глаз. Её голос был равнодушным, тихим, и от этого мне стало ещё больнее. — Бумаги потеряны, и я не знаю, кто мог бы вам помочь. Бюрократия, сами понимаете. Когда меняется начальство, персонал. У нас скоро капитальный ремонт должен быть. Видимо потеряли записи. Компьютер у нас один на весь интернат. И тот еле работает. Базы данных пишем вручную.
— Но вы должны знать, куда его могли отправить, — мои слова вылетали изо рта, как приказы, как удары. — Должен быть кто-то, кто знает, что с ним случилось!
Её глаза наконец поднялись на меня, и в них я увидел что-то, что заставило меня застыть. Это была жалость. Жалость к человеку, который слишком долго гоняется за призраками. Жалость, которой я не просил, не хотел, но которую она щедро дарила мне, словно я был каким-то неудачником, который пришёл просить милостыню.
— Простите, — повторила она тихо. — Но я не могу вам помочь.
В этот момент мне захотелось разбить всё к чёртовой матери. Разнести её чёртов кабинет вдребезги, чтобы она поняла, чтобы почувствовала, что значит — терять, что значит жить с этим отчаянием, с этой пустотой. Мне хотелось сорваться на неё, сорваться на это убогое место, которое хранило мою боль, как старую пыль под ковром. Но я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пробивая кожу. Я почувствовал, как горячая кровь растекается по пальцам, но это была единственная боль, которая в тот момент была под моим контролем. Мой шанс все исправить…мой шанс вернуть Алисе то, что могло возродить ее к жизни, возродить наши чувства.
Мне ничего не оставалось, кроме как уйти. Я поднялся, чувствуя, как ноги подкашиваются. Мир вокруг поплыл, как будто меня пытались выбросить из этого проклятого места, как ненужный мусор. Я сделал шаг, другой, и вышел в коридор. Запах хлорки вновь ударил мне в лицо, и я почувствовал, что задыхаюсь. Как будто это место медленно выжимало из меня жизнь, как будто я сам становился частью его мрачного, безнадёжного существа.
Я не знал, куда идти дальше. Не знал, что делать. Всё, что было у меня — это пустота и боль. Я не смог защитить своего сына, не смог защитить ее сына. Мне казалось, что стены этого места давят на меня, что они шепчут мне, что я никогда не найду его, что он исчез, как исчезают всё мои надежды. Я остановился посреди коридора, закрыл глаза и стиснул виски руками, чувствуя, как внутри всё горит, как внутри всё сжимается в один тугой, болезненный комок.
Снова провал. Снова пустота. Я думал, что это будет конец, что я просто выйду отсюда, сломленный, раздавленный, и вернусь к своей бесполезной жизни. Я думал, что надежда, которую я ещё держал, тихо угаснет, как угасает свет в этом сером, мёртвом здании.
Но в этот момент я услышал детский крик. Громкий, резкий, как выстрел, который пронёсся по коридорам и ударил меня в грудь. Моя голова дёрнулась вверх, и я побежал на звук, не думая, не соображая, просто мчался, как будто сам дьявол гнал меня вперёд.
Люди бежали к зданию, руки у них были подняты, лица перекошены страхом. Я не знал, что происходит, но сердце тут же забилось сильнее, как барабан, который не может остановиться. Чувство тревоги пронзило меня насквозь, холодным ножом, который медленно проворачивался внутри. Я проследил взглядом за их поднятыми руками и увидел, что они смотрят на крышу. Мои глаза прищурились, и мир сузился до одной маленькой точки, до одной маленькой фигурки, которая балансировала на самом краю.
Мальчик. Едва различимая фигурка, тёмная на фоне серого неба. Он стоял там, маленький, хрупкий, словно отброшенный вверх волной, и ветер бил его в лицо, трепал волосы, швырял его в сторону, грозясь сорвать вниз это маленькое тельце. Казалось, он бросал вызов всему миру, стоя на самом краю, как будто ему не было дела до того, что будет дальше. Но я видел, как его тело напрягается, как он пытается удержаться. В голове не осталось ни одной мысли, всё мгновенно исчезло, сгорело в огне. Вся моя боль, все мои страхи — всё это стёрлось, и осталась только одна цель, одна единственная мысль: я должен добраться до него.
Я побежал, не замечая толпу, которая пыталась заслонить мне путь. Прорвался сквозь людей, которые, казалось, не знали, что делать, беспомощно таращились наверх, кричали что-то. У кого-то на лице застыл ужас, кто-то пытался позвать на помощь, но никто не двигался. Их страх парализовал их, сковал цепями. Но я не мог позволить себе это. Я бежал, как будто от этого зависела моя жизнь, как будто меня кто-то гнал, как будто от этого зависело всё, что у меня ещё осталось.
Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, ощущая, как ноги несут меня с такой скоростью, что я почти не касался земли. Я чувствовал, как сердце колотится в груди, грохочет, словно хочет вырваться наружу. Адреналин хлестал в виски, бил так сильно, что я думал, они сейчас лопнут. Я думал только об одном: я должен успеть. Должен спасти его. Чёрт, я не мог позволить себе ещё одну потерю.
Когда я выбрался на крышу, меня дернуло от пронизывающего ветра. Холодный, резкий, словно кто-то хлестнул меня по лицу. Он заставил меня пошатнуться, но я тут же нашёл равновесие и поднял голову, а потом увидел его. Мальчика. Он висел, держась за край крыши, его маленькие пальцы белели, сжимая металлическую кромку. Он был на грани, и я видел, как ветер раскачивает его, словно пытаясь вытолкнуть вниз. Лицо малыша исказилось от ужаса, глаза были огромные, как у загнанного зверька, и я чувствовал, как страх затягивает мне горло, как петля.
Всё вокруг замедлилось. Время остановилось. Я видел, как его пальцы скользят, как они вот-вот отпустят этот край. Видел, как его тело дрожит от напряжения, от отчаяния. И в этот момент я понял, что не знаю, кто он, но это было не важно. Это был ребёнок. Ребёнок, который нуждался в спасении, который боролся за свою жизнь, и я не мог его потерять. Не мог позволить себе ещё один провал, ещё одну боль.
Я бросился вперёд, чувствуя, как ветер рвёт мою рубашку, швыряет волосы в лицо, но я не обращал на это внимания. Я видел только его. Видел, как его пальцы судорожно цепляются за край, как они скользят, как его лицо искажается еще сильнее от страха. Я схватил его за руку, мои пальцы сжались так крепко, что, казалось, они сами сейчас разломаются. Его кожа была холодной, мокрой от пота, и он скользил, но я сжал его ещё крепче, напрягая каждую мышцу, ощущая, как руки горят от напряжения.
— Держись! — крикнул я, но мои слова терялись в ветре, не доходили до него. Я не слышал собственных слов, не понимал, что кричу. Всё вокруг было приглушено, как в кошмаре, когда ты не можешь произнести ни слова, когда пытаешься кричать, но звука нет. Мне казалось, что мир вокруг перестал существовать, что есть только он и я, и этот тонкий, ледяной край, который мог стать последним. Его глаза, полные ужаса, встретились с моими, и я увидел в них что-то, что я не забуду никогда. Это был страх смерти. Он не кричал, он был слишком напуган, чтобы кричать, но его глаза говорили всё. Они умоляли, они цеплялись за жизнь, как его пальцы цеплялись за мою руку. Начался проклятый дождь. Я чувствовал, как он скользит, как его вес тянет меня вниз, потому что мы оба мокрые, но я напрягся ещё сильнее, подтянул его выше, изо всех сил стараясь удержать его.
Мир сжался до одного маленького движения — я должен был вытянуть его наверх. Должен был спасти его, неважно, как. Второй рукой я держался за антену, ее согнуло, я разрезал пальцы и ладонь, но на это насрать. Мои ноги скользили по покатой мокрой крыше. Я не отпускал, не мог отпустить. Его пальцы словно вырывались, но я цеплялся за них так, как будто от этого зависела моя жизнь. Как будто, если я его отпущу, я потеряю не только его, но и себя.
— Держись, чёрт возьми! — снова крикнул я, и на этот раз мой голос прорвался сквозь ветер, и я почувствовал, как его пальцы сжались крепче. Он услышал меня. Он боролся. Он хотел жить.
Мои руки горели, мышцы судорожно сжимались, и казалось, что они сейчас лопнут. Но я не отпускал. Я чувствовал, как ветер бьёт нас обоих, как он пытается вытолкнуть нас с крыши, но я держался, держался, потому что не мог позволить ему проиграть. Подняться обратно не мог. Мокро. Меня скидывает все ниже и ниже. Я держусь только за антенну.
